Сергей Галактионов – Вставай! (страница 16)

— Родственник?

— Нет.

— Знакомый?

— Нет. Незнакомый.

Виктор Палыч кивнул. Он не спрашивал больше. Он не давил. Он собрал информацию и оценил её — так же, как оценил её вес, — без эмоций.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда так. Слушай меня.

Он повернулся к ней — теперь всем корпусом, — и заговорил медленно, чётко, тем голосом, каким говорят важное:

— Уметь драться — это не то, что показывают в кино. В кино красиво. В жизни коротко. В жизни — три секунды, четыре, максимум пять. Если ты продержалась пять секунд — либо ты убежала, либо ты его свалила, либо тебя свалили. Долго не бывает.

Аня слушала.

— Тебе, — сказал Виктор Палыч, — не надо становиться боксёром. Тебе не надо на ринг. Тебе надо: не потерять голову в первые две секунды. Знать, куда бить. Уметь бить один раз — но так, чтобы засчиталось. И уметь падать так, чтобы встать. Всё. Больше тебе ничего не надо.

— А что для этого нужно?

— Год работы. Три раза в неделю. Через год — ты не боксёр. Но ты женщина, которая знает, что делать первые пять секунд. Это очень много. Большинство людей — и мужчин — этого не знают. Они замирают. Замер — умер. Единственный выбор в драке — не замирать. Всё остальное — вторично.

Он помолчал.

— Ты замирала когда-нибудь?

Аня посмотрела на него.

— Один раз, — сказала она. — Долго. Двадцать лет.

Виктор Палыч кивнул. Он понял. Не спросил, о чём именно она. Просто — понял.

— Ну и хорошо, — сказал он. — Значит, знаешь, как это. Значит, теперь будешь учиться не замирать. Вставай.

Ещё двадцать минут она отрабатывала джеб.

Виктор Палыч, теперь уже — иначе, ближе, спокойнее — работал с ней всё это время без перерыва. Он поправлял. Он показывал. Он вставал у мешка сзади, чтобы Аня видела угол удара. Один раз он подставил ей ладонь вместо мешка — раскрытую, широкую, — и сказал: «Попади». Аня ударила. Промахнулась. Ударила снова. Задела. Ударила в третий раз — и попала в центр ладони; ладонь чуть дёрнулась. Виктор Палыч кивнул.

— Есть контакт, — сказал он. — Это уже удар. Плохой пока — но удар.

К восьми часам Аня выжимала последние капли. Плечи не поднимались. Каждый удар был из последних сил. Виктор Палыч, посмотрев на её лицо, сказал:

— Всё. Хватит на сегодня.

Аня опустила руки.

Она села на скамейку. Виктор Палыч разбинтовал ей кисти — сам, никого не заставил учиться самому; сказал: «Первый раз я делаю. Потом — сама, я покажу». Он разматывал бинты медленно, аккуратно, скручивая их в тугие катушки. Аня сидела, тяжело дыша, и смотрела на его руки, которые двигались с той же уверенной точностью, с какой раньше двигалась игла, шившая мешок.

Когда он закончил, Аня спросила:

— Виктор Палыч, а сколько стоит?

— Абонемент — три тысячи в месяц. Двенадцать занятий. Первое бесплатно.

Аня прикинула. Три тысячи — это дорого. Три тысячи — это плюс к бассейну (полторы), плюс к репетиторству (её же надо кормить), плюс к транспорту, плюс к учебникам, плюс к тому, чтобы иногда просто съесть яблоко. Стипендия у неё была две с половиной. Плюс родительские две (мать переводила каждый месяц). Плюс репетиторство. Всего получалось тысяч семь-восемь в месяц, и всё оно расходилось до копейки, — и вписать в это ещё три тысячи на бокс…

Впишу, — подумала Аня. — Найду.

— Я приду в понедельник, — сказала она. — С деньгами.

Виктор Палыч кивнул. Не сказал «жду», не сказал «отлично». Просто кивнул. Он был человек, который не тратил слов зря.

— Иди мойся, — сказал он. — Душ за той дверью. Полотенце своё принесёшь в следующий раз.

Аня встала.

— Спасибо, — сказала она.

Виктор Палыч посмотрел на неё. Первый раз за весь вечер — сказал что-то, что было не про технику:

— Не надо мне спасибо. Ты пришла — сама. Я тебе — ничего. Я тебя научу. Учиться — сама будешь.

Он повернулся и пошёл обратно к дальнему мешку, где до сих пор торчала цыганская игла. Опустился на корточки. Взял иглу. Продолжил шить.

Аня стояла минуту, глядя на его согнутую спину. Потом пошла к душу.

Вода в душе шла с перебоями — то очень горячая, то ледяная; Аня простояла под ней десять минут, регулируя ручку туда-сюда. Мышцы гудели так, что она удивлялась, как ещё держится на ногах. Плечи — плечи было не поднять. Она мылась одной рукой; вторая висела плетью. Потом переложила мыло, стала мыть другую. Смеялась про себя — коротко, беззвучно; смешно было, что вот тебе, Черезова, — двадцать минут работы, и всё, ты — тряпка. Двадцать минут. Мужчины, наверное, делают такое за полчаса и потом ещё бегают. А ты — тряпка.

Но эта «тряпка» — Аня чувствовала это отчётливо, — эта «тряпка» была новая. Не «слабая толстая девочка», а — «тряпка после работы». Разница огромная. «Слабая толстая девочка» — это когда ты ничего не делала и всё равно устаёшь; «тряпка после работы» — это когда ты сделала, и устала за дело. Первое унижает. Второе — гордит. Странно так — гордит.

Она вышла из душа, оделась. Волосы были мокрые; замотала полотенцем, натянула шапку. Собрала перчатки — Виктор Палыч сказал, что первый раз можно взять его, но потом купи свои, «не жадничай, свои — это своё», — и рюкзак.

Виктор Палыч, когда она вернулась в зал, стоял у среднего мешка и что-то показывал Серёге — какой-то приём в клинче, руками и корпусом. Аня остановилась у двери.

— Спокойной ночи, — сказала она.

Виктор Палыч, не оборачиваясь, поднял правую руку — коротко, ладонью назад. И продолжил показывать Серёге.

Аня вышла.

На улице совсем стемнело.

Двор с «Икарусом» лежал в тёплой апрельской темноте; кот с капота исчез, зато где-то за забором пел соловей — ошарашенно, невпопад, как поют соловьи, которые только-только прилетели и ещё не знают, что вообще-то в апреле в этой части Москвы соловьи не поют. Аня стояла у железной двери. Плечи болели. Кулаки — саднило суставы, — она посмотрела на костяшки: покраснели, но кожа не сорвана, бинты помогли.

Она подняла правую руку к лицу. Медленно. Посмотрела на кулак.

Ну вот, — подумала она. — Ну вот и ты, дорогая моя.

Ей было двадцать лет. Она весила сто двадцать один килограмм. Она была студенткой третьего курса факультета культурологии. Она жила в общежитии на Левобережной. Она сегодня в первый раз в жизни держала на руках боксёрские перчатки, стояла в боксёрской стойке и била по боксёрскому мешку.

Через триста сорок семь дней ей эти руки пригодятся.

Аня опустила кулак. Пошла со двора. Мимо ангаров, мимо гаражей, мимо колючих заборов. Соловей за спиной пел всё увереннее. Апрель дышал в спину — тёплым, живым, невозможным дыханием апреля. Метро было в пятнадцати минутах. Дома ждала Кристина, ноутбук с корейцами, чайник, чашка чая. Завтра — суббота. Ходьба в парке. Продукты. Стирка. Конспекты. Обычная жизнь.

Аня шла медленно.

Плечи болели. Кулаки болели. Дышалось хорошо.

Понедельник, — думала она. — В понедельник в восемь.

Виктор Палыч.

Три тысячи.

Найду.

Она вышла на освещённую улицу — на настоящую, московскую, с фонарями, с проезжающими машинами, с двумя девушками у ларька, покупающими кофе на вынос, — и растворилась в этой обычной вечерней Москве. Одна из многих. С мокрыми волосами под шапкой, с рюкзаком за спиной, с болящими плечами. Никто на неё не оглядывался. Никто не знал, что она сегодня в первый раз в жизни ударила по мешку.

И это тоже было хорошо. Никто не знал — но она знала.

Впервые за двадцать лет Аня Черезова знала о себе что-то, чего не знал больше никто.

И это знание, — маленькое, тайное, тёплое, — грело её всю дорогу до общежития.

Глава 7. Двое из семерых

Костя позвонил в пятницу вечером, двадцать первого апреля.