Сергей Галактионов – Всемогущий инженер в обратном мире (страница 9)

— А это что? Зверолюд. Где документ?

Сергей достал бересту.

— Мой работник. Нанят по договору. Вот бумага.

Стражник взял бересту. Повертел, нахмурился. Печать — глиняный отпечаток пальца — выглядела… ну, как глиняный отпечаток пальца. Не гербовая печать барона. Не знак гильдии. Пятно.

— Это что за фигня? — стражник поднял брови.

— Печать ремесленника Сергея из Тихой Заводи, — Сергей говорил ровно, уверенно, глядя в глаза. — Я — свободный мастер, зарегистрированный в деревне старшины Гарольда Мосса. Фэн — мой наёмный работник. По закону Солантиса, свободный человек имеет право нанимать работников любой расы и нести за них ответственность. Указ королевы Изабеллы от третьего года её правления, параграф двенадцатый.

Он понятия не имел, существует ли такой указ. Но уверенный тон и точные цифры действовали на бюрократов одинаково в любом мире.

Стражник моргнул. Посмотрел на бересту. Потом на Сергея. Потом на очередь за ними, которая начала ворчать.

— Ладно, — сказал он. — Проезжай. Но если зверолюд набедокурит — с тебя спрос.

— Разумеется, — кивнул Сергей и тронул Хильду.

Когда они отъехали на двадцать шагов, Фэн выдохнул — долго, дрожаще, как человек, вынырнувший из-под воды.

— Ты, — сказал он слабым голосом, — только что соврал стражнику. В лицо. Назвал закон, которого не существует.

— Откуда ты знаешь, что не существует?

— Потому что я пять лет жил в Солантисе. Такого закона нет.

— Ну, — Сергей пожал плечами, — стражник этого тоже не знает. А уверенность — лучшая печать.

Фэн смотрел на него долго. Потом издал звук — что-то среднее между фырканьем и смешком. Его хвост распустился и мотнулся из стороны в сторону.

— Ты сумасшедший, — сказал он.

— Я инженер, — поправил Сергей. — Мы решаем задачи. Любыми доступными средствами.

Миллхейвен внутри был хаосом. Шумным, пёстрым, вонючим, восхитительным хаосом.

Улицы — узкие, кривые, забитые людьми, повозками, скотиной. Запахи — еда, навоз, кожа, дым, специи, немытые тела, жареное мясо, гнилые овощи — всё вместе, слоями, как геологические пласты. Звуки — крики торговцев, стук молотков, скрип колёс, лай собак, визг свиней, которых гнали по улице, музыка — кто-то играл на чём-то вроде лютни, скверно, но весело.

И люди. Боги, сколько людей. После деревни в двадцать два двора — город казался Вавилоном. Тысячи три-четыре жителей, прикинул Сергей, плюс приезжие на ярмарку — ещё столько же.

И не только люди.

Он видел эльфов — двух или трёх, выделявшихся в толпе, как журавли среди ворон. Высокие, стройные, в одеждах из тонкой ткани, с заострёнными ушами и выражением лица, говорящим «мы здесь терпим вас, а не наоборот». Один — мужчина, видимо, торговец — вёл разговор с человеком у прилавка, и Сергей поймал обрывок их разговора. Эльфийский акцент — мелодичный, с длинными гласными — был безошибочно узнаваем.

Зверолюдей было больше, чем он ожидал. Десятки. В основном — рабочие, носильщики, прислуга. Сергей видел кошачью девушку — маленькую, полосатую, с прижатыми ушами — которая несла корзины за толстой купчихой. Видел волчьего мужика — огромного, в цепях, грузившего бочки на телегу под надзором надсмотрщика. Видел группу лисьих — трёх или четырёх — торговавших на углу чем-то мелким, блестящим. Те, по крайней мере, были без цепей и с живыми глазами.

Фэн шёл рядом, стараясь держаться ближе к Сергею. Его уши крутились непрерывно — ловили звуки, оценивали угрозы. Хвост — снова обмотан вокруг пояса, спрятан.

— Здесь рабов много, — тихо сказал Фэн, когда они проходили мимо закованного волка. — Миллхейвен — перевалочный пункт. На юг, к портам Солантиса, идут караваны с рабами. Из степей, из Нордхальма. Ловят зверолюдей, везут сюда, продают.

Сергей стиснул зубы. И снова — ничего не мог сделать. Пока.

— Где лавка Томаса? — спросил он, меняя тему. Не потому что ему было всё равно. Потому что злость без действия — это яд, и он не мог позволить себе отравиться.

Лавка Томаса Гранта стояла на Торговой улице — центральной артерии Миллхейвена, широкой (по местным меркам), мощённой, с каменными домами по обе стороны. Двухэтажное здание из серого камня, с вывеской — нарисованным кораблём и надписью «Грант и Сыновья. Товары со всех земель». Вывеска была написана на местном языке, который — Сергей только теперь обратил внимание — использовал алфавит, отдалённо напоминающий латиницу.

Томас встретил их на пороге — будто ждал. Может, и ждал: торговец, который не следит за дорогами в день перед ярмаркой, долго не протянет.

— А-а, горшечный мастер! — загремел он, распахивая объятия. — Живой! Я уж думал — медведи задрали или барон Рэйвен прибрал. Заходи, заходи. И… — он глянул на Фэна, — работника своего заводи. У меня тут без предрассудков.

Лавка внутри была больше, чем казалась снаружи. Полки до потолка, забитые товарами: рулоны ткани, мешки со специями, бочонки с чем-то, звякающим при движении (гвозди? скобы?), глиняные лампы, кожаные ремни, связки сушёных трав. Пахло пылью, корицей и деньгами.

— Показывай, что привёз, — Томас потёр руки.

Сергей расставил товар на прилавке. Обычная посуда — отдельно. Глазурованная — отдельно, на чистой тряпице, чтобы блеск был виден.

Томас взял глазурованную миску. Повертел. Посмотрел на свет. Провёл пальцем по поверхности — гладкой, блестящей, зеленовато-золотой.

Его усы дрогнули. Глаза сузились. Сергей уже знал это выражение — торговец считал прибыль.

— Откуда? — спросил Томас.

— Сам сделал. Глазурь — мой рецепт.

— Глазурь, — повторил Томас, будто пробуя слово на вкус. — Я видел такое на цзиньлунской посуде. Они продают глазурованные чашки по три серебряных за штуку. Эта, конечно, не такого качества. Но… — он поставил миску и посмотрел на Сергея поверх очков, которых у него не было (но если бы были — именно так и посмотрел бы). — Сколько их?

— Тридцать.

— Все такие?

— Примерно. Оттенок варьируется. Некоторые — зеленее, некоторые — желтее. Зависит от золы.

— Варьируется, — Томас хмыкнул. — Парень, в Цзиньлуне за «варьируется» казнят гончара. Но мы не в Цзиньлуне, хвала богам. Здесь, в нашей глуши, даже кривая глазурь — чудо. Вот что я тебе скажу…

Он сел на табурет, положил руки на колени и заговорил — уже другим тоном, деловым, без балагурства.

— Обычную посуду — продам. По медяку за миску, по два за горшок, по три за кувшин. Это стандарт. Твоя — лучше стандарта, но рынок есть рынок, цену задрать не дадут. Выйдет… — он считал в уме, — …серебряный и два медяка за всю обычную партию. Минус мои двадцать процентов — тебе остаётся примерно девяносто шесть медяков. Почти серебряный.

— А глазурованная?

Томас снова взял миску. Подержал. Поставил.

— Вот тут интереснее. Глазурованная керамика — товар для богатых. Обычный крестьянин не купит. Но в Миллхейвене есть купцы, есть мелкая знать, есть командир гарнизона, жена лекаря и дамы из гильдий. Они хотят красивые вещи, но цзиньлунский фарфор им не по карману. А твоя глазурь — дешевле. Если правильно подать…

Он прищёлкнул пальцами.

— Серебряный за штуку. Может — полтора, если покупатель попадётся тщеславный.

Тридцать мисок. По серебряному. Тридцать серебряных — полтора золотых.

У Сергея перехватило дыхание, но он не подал виду. Инженерная дисциплина. Контроль.

— Итого с двух партий — около двух золотых, — сказал он спокойно.

— Около того. Минус мои двадцать — тебе, — Томас загнул палец, — серебряных тридцать два. Золотой и двенадцать серебряных. За две седмицы работы. Парень, ты представляешь, сколько крестьянин зарабатывает за год?

Сергей представлял. Гарольд говорил — средний крестьянский двор в Тихой Заводи видит два-три серебряных в год. Живыми деньгами. Всё остальное — натуральный обмен.

Золотой и двенадцать серебряных за две недели.

— Мне нужно больше, — сказал Сергей.

Томас поперхнулся.

— Больше?!

— Мне нужна земля, Томас. Своя земля, с документами. И инструменты. И материалы. И, — он помедлил, — работники. Нормальные, которым я буду платить нормальные деньги.

Томас посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. В этом взгляде было что-то новое — не просто интерес к прибыли. Любопытство. Настоящее, человеческое любопытство к странному парню в крестьянском тряпье, который делает посуду, какой здесь не видели, и говорит о покупке земли так, как другие говорят о покупке хлеба.

— Земля, — повторил Томас. — Земля — это серьёзно. Это не горшки. Земля — это статус. Закон. Политика. Ты хоть знаешь, как здесь земля покупается?

— Расскажи, — попросил Сергей. — Пожалуйста.

Они проговорили до глубокой ночи.

Томас оказался не просто торговцем. Он был энциклопедией местной жизни — знал всех, всё и обо всём. Тридцать лет в торговле, пять из которых он провёл, путешествуя по всему континенту, дали ему знания, которых не было ни в одной библиотеке (библиотек тут, впрочем, и не было).