Сергей Галактионов – Всемогущий инженер в обратном мире (страница 11)
Купец рассмеялся — коротко, сухо.
— Хорошо. Договорились, мастер…
— Сергей.
— Мастер Сергей. Меня зовут Чжоу Фань. Запомните это имя.
Они пожали руки.
Когда Чжоу Фань ушёл, унося корзину с пятнадцатью глазурованными мисками, Томас повернулся к Сергею. На его лице было выражение, которого Сергей раньше не видел. Не удивление. Не восхищение. Что-то более глубокое — почти благоговение.
— Парень, — сказал он тихо. — Ты только что отдал мне двадцать процентов от мелкой розничной продажи. И тут же — заключил оптовую сделку на будущее. С восточным торговцем. Напрямую.
— Наша договорённость — на розницу через твою лавку, — ответил Сергей. — Опт — отдельная история. Но если хочешь — можем обсудить новые условия. Для опта — через тебя — пятнадцать процентов.
— Десять.
— Двенадцать.
Они пожали руки.
К вечеру Сергей подсчитал выручку.
Обычная посуда: продано — сто единиц. Выручка — около двух серебряных. После вычета доли Томаса — серебряный и шестьдесят медяков.
Глазурованная посуда: продано — тридцать штук. Выручка — тридцать серебряных. После вычета доли Томаса — двадцать четыре серебряных.
Итого: двадцать пять серебряных и шестьдесят медяков.
Плюс аванс от Томаса — пять серебряных (уже потраченных на инструменты).
Плюс задаток от Чжоу Фаня за будущую партию — три серебряных.
Общий капитал: около тридцати четырёх серебряных. Золотой и четырнадцать серебряных.
Сергей сидел в каморке над лавкой, при свете огарка свечи, и записывал цифры на бересте. Руки слегка дрожали — не от усталости, а от осознания.
Месяц назад он очнулся в лесу в теле умирающего крестьянина. Без гроша, без имени, без надежды.
Сегодня у него — золотой. Торговые контакты. План.
И — знания. Знания, которые стоили больше всего золота в этом мире.
Он убрал бересту, задул свечу и лёг.
За стеной, на улице, ярмарка ещё шумела — пьяные голоса, смех, музыка, звон посуды. Где-то лаяла собака. Где-то плакал ребёнок.
А где-то — за южной стеной города — был невольничий рынок. Который откроется завтра утром.
Сергей не спал долго. Смотрел в темноту и думал.
Не о деньгах. О людях. О существах. О цепях и свободе.
И о том, какую цену он готов заплатить — за право называть себя человеком. Не в биологическом смысле. В моральном.
За окном медленно разгорался рассвет. Новый день. Новые решения.
Глава 4: Рабский рынок
Невольничий рынок располагался за южной стеной Миллхейвена — будто город стыдился его и не хотел пускать внутрь, но и отказаться от прибыли не мог. Площадка размером с два футбольных поля, огороженная наспех вбитыми столбами и верёвками. Деревянный помост — для показа товара. Клетки — железные, ржавые, стоящие в ряд, как ульи на пасеке. И запах — густой, тяжёлый, бьющий в ноздри ещё на подходе. Запах немытых тел, мочи, страха и железа.
Сергей стоял у входа и не мог заставить себя сделать шаг.
Он знал, что увидит. Томас предупредил. Гарольд рассказывал. Фэн — молчал, что было красноречивее любых слов. И всё же — знать и видеть оказались вещами настолько разными, что между ними можно было уместить пропасть.
Утро было ясным, солнечным, с лёгким ветерком с озера. Погода — для прогулки, для пикника, для ленивого дня на берегу. А здесь, на этом поле, продавали людей.
Не людей, поправил он себя. Зверолюдей. По местным законам — не людей. По местным обычаям — собственность. По местной морали — нормально.
По его морали — нет.
Фэн остался в лавке Томаса. Сергей не стал его звать — и без объяснений было понятно, почему. Отправить бывшего бродячего зверочеловека на невольничий рынок — всё равно что отправить выздоравливающего в чумной барак. Фэн только посмотрел на него — молча, с пониманием, граничащим с болью, — и отвернулся.
Сергей пошёл один.
Он сказал себе: иди, посмотри, запомни. Информация. Данные. Ты инженер, ты собираешь данные, чтобы решать задачи. Эмоции — потом. Сначала — факты.
Он сделал шаг. Потом ещё один. И вошёл.
Торг ещё не начался — до официального открытия оставалось около часа, — но покупатели уже бродили между клетками, разглядывая «товар». Десятка три мужчин, одетых заметно лучше ярмарочной толпы: купцы, мелкие дворяне, управляющие поместий. Некоторые — с охраной. Некоторые — с записными дощечками, на которых делали пометки. Покупали деловито, привычно, без тени смущения. Как на скотном рынке. В каком-то смысле — именно на скотном рынке.
Сергей шёл вдоль ряда клеток.
Первая — трое мужчин. Зверолюди волчьего типа: широкоплечие, мускулистые, с серыми ушами и хвостами. Руки — в кандалах, лица — в ссадинах, глаза — пустые. Не сломленные, нет — скорее, отрешённые. Они видели покупателей и знали, что будет дальше. Ещё одна клетка. Ещё один хозяин. Ещё одна жизнь, которая им не принадлежит.
Вторая — женщина с ребёнком. Кошачьи уши, полосатые, прижатые к голове. Ребёнок — девочка лет пяти-шести — сидел у матери на коленях, вцепившись в её рубаху. Мать обнимала дочь обеими руками и смотрела на проходящих с выражением, от которого у Сергея перехватило горло. Не ненависть. Не мольба. Отчаяние — глухое, чёрное, безвыходное. Отчаяние существа, которое знает, что их могут разлучить.
Третья клетка. Четвёртая. Пятая.
Старик с медвежьими ушами — огромный когда-то, теперь иссохший, со сломанными клыками. Двое подростков лисьего типа — мальчик и девочка, может быть, брат с сестрой — тонкие, грязные, с голодными глазами. Женщина птичьего типа — с рудиментарными крыльями за спиной, перевязанными верёвкой, чтобы не расправила. Мужчина без одного уха — кровь на месте раны запеклась коркой, значит, ухо отрезали недавно.
Сергей шёл и считал. Инженер внутри него делал то, что умел лучше всего: собирал данные, анализировал, структурировал. Отсекал эмоции — временно, как предохранительный клапан отсекает давление в трубе. Эмоции — потом. Сначала — данные.
Всего — около шестидесяти невольников. Примерно сорок мужчин, пятнадцать женщин, пятеро детей. Преобладающие расы — волчьи и медвежьи. Из Нордхальма, судя по маршруту каравана. Физическое состояние — от удовлетворительного до тяжёлого. Некоторые ранены. Некоторые — явно больны.
Цены — на табличках, прибитых к клеткам. Грубые цифры, нацарапанные углём:
Калека, старик, больной — за сколько отдадут.Рабочий мужчина, здоровый — пять-восемь серебряных. Рабочая женщина — три-пять серебряных. Ребёнок — серебряный-два.
Ценник на живое существо. Сергей читал эти таблички, и предохранительный клапан внутри него дрожал.
А потом он услышал рёв.
Не человеческий и не звериный — что-то среднее, первобытное, идущее из глубины горла. Рёв толпы, которая видит кровь. За рядами клеток, в дальнем конце площадки, располагался круг — огороженная верёвками площадка, утоптанная до каменной твёрдости, с тёмными пятнами на земле. Пятна были бурыми. Сергей знал, что это за пятна.
Гладиаторская арена. Бои рабов.
Он не хотел идти. Каждый нерв в его теле кричал — не ходи, не смотри, уходи, ты уже видел достаточно. Но ноги несли его к толпе, к рёву, к кругу, и он знал — знал с той иррациональной уверенностью, которую не мог объяснить, — что ему нужно увидеть то, что там происходит.
Толпа — человек сорок, может пятьдесят — стояла кольцом вокруг площадки. Мужчины в основном, но и несколько женщин — разряженных, с блестящими глазами, с румянцем на щеках. Зрители, наслаждающиеся зрелищем. Некоторые держали кружки с элем. Некоторые — кошельки с монетами. Ставки.
Сергей протиснулся сквозь толпу и увидел.
На арене дрались двое.
Первый — здоровенный зверочеловек медвежьего типа. Урсин, вспомнила память тела. Огромный, под два метра, с бурыми ушами и массивными плечами, покрытыми короткой шерстью. Руки — как стволы, каждый кулак — с голову ребёнка. На нём — только набедренная повязка и кандалы на щиколотках, соединённые короткой цепью. Цепь ограничивала шаг — он не мог ни бежать, ни широко расставить ноги.
Второй боец — вернее, вторая — заставила Сергея замереть.
Она была высокой, под метр восемьдесят, и каждый сантиметр её тела говорил о силе — не грубой, медвежьей силе, а хищной, экономной, волчьей. Стройная, но мускулистая — мышцы перекатывались под загорелой кожей, как тросы под обшивкой. Серебристо-белые волосы — длинные, спутанные, грязные — метались за спиной при каждом движении. На голове — волчьи уши того же серебристого цвета, острые, подвижные, сейчас прижатые к черепу. Хвост — пушистый, серебристый — жёсткий, как стальной прут, вытянутый назад для баланса.
Лицо. Сергей увидел его, когда она повернулась, уклоняясь от удара медведя, и на мгновение оказалась в профиль. Острые скулы, прямой нос, упрямый подбородок. Губы — тонкие, сжатые в линию. И глаза — янтарные, с вертикальными зрачками, горящие тем светом, который бывает только у загнанных зверей. Не страх. Не ярость. Решимость. Решимость выжить.
Она была ранена. Левый бок — разорван, кровь текла тёмной полосой от рёбер до бедра. Рана была не глубокой, но обильной — кровь каплями падала на утоптанную землю, оставляя дорожку, как нить Ариадны. Левая рука висела чуть ниже правой — ушиб или трещина в ребре. Дышала тяжело, рвано, со свистом.
Медведь атаковал снова — размашистый удар правой, целящий в голову. Если попадёт — конец. Одного такого удара хватит, чтобы свернуть шею.