Сергей Галактионов – Всемогущий инженер в обратном мире (страница 12)

Но она не дала ему попасть.

Движение было таким быстрым, что Сергей — и, судя по оху толпы, не он один — едва уловил его. Она нырнула под удар, перекатилась по земле — кровь брызнула из раны на боку — и оказалась за спиной медведя. Её нога — босая, грязная, с длинными пальцами, заканчивающимися когтями — ударила под колено. Медведь рухнул на одно колено. Цепь на его щиколотках зазвенела.

Она уже была на нём. Прыжок — на спину, руки — вокруг шеи. Удушающий захват. Медведь ревел, крутился, пытался сбросить. Его руки — каждая толщиной с её бедро — тянулись назад, хватали воздух. Она держалась, как клещ, сжимая хватку, и Сергей видел, как белеют её костяшки, как вздуваются жилы на предплечьях, как серебристые волосы залиты кровью — не его, её, из раны на боку.

Десять секунд. Двадцать. Медведь замедлялся. Движения стали вялыми, неточными. Глаза закатывались.

Тридцать секунд.

Медведь рухнул лицом в землю. Пыль поднялась облаком.

Волчица разжала хватку. Скатилась с его спины. Поднялась на ноги — шатаясь, хватая ртом воздух, прижимая руку к окровавленному боку. Стояла на арене одна, среди пыли и крови, и смотрела на толпу теми янтарными глазами, в которых не было ничего, кроме презрения.

Толпа ревела. Монеты летели на арену — ставки, оплата за зрелище. Кто-то свистел, кто-то хлопал. Развлечение.

Сергей не аплодировал. Сергей не мог пошевелиться.

Из-за ограждения вышел человек — невысокий, жирный, с масляной улыбкой и бегающими глазками. Работорговец, понял Сергей. Хозяин арены.

— Семь боёв, дамы и господа! — прокричал он, воздевая руки. — Семь боёв — и она снова победила! Серебряная Клыкастая! Непобеждённая! Лучшая бойцовая сука на рынке!

Слово «сука» он произнёс буднично, как произносят «кобыла» о лошади. Для него это было описание товара, не оскорбление.

Волчица — Серебряная Клыкастая, бойцовая сука — стояла посреди арены и молча истекала кровью.

Работорговец подошёл к ней, схватил за цепь, прикреплённую к ошейнику, и дёрнул. Она качнулась, но устояла. Он дёрнул сильнее — она сделала шаг, другой. Поволок её к клетке. Она шла, не сопротивляясь — ноги подчинялись, а глаза были мертвы.

И в этот момент Сергей увидел вторую.

У клетки, куда волчицу вели, стояла ещё одна зверодевушка. Маленькая — совсем маленькая, ростом едва ли метр пятьдесят пять. Белоснежные волосы, тонкие, как паутина, падали на лицо, скрывая его. На голове — крошечные кошачьи ушки, белые, прижатые так плотно, что почти не видны. Хвост — тонкий, белый, с пушистым кончиком — обвивал её ноги, как верёвка. Она сидела на земле, прислонившись к прутьям клетки, и была настолько неподвижна, что Сергей сначала подумал — мертва.

Потом она подняла голову. И он увидел глаза — огромные, фиолетовые, на бледном, кукольном лице. Глаза, в которых не было ничего. Пустые, как окна заброшенного дома.

На табличке у клетки было нацарапано: «Кошачья. Мелкая. Негодна к работе. За что отдадут».

За что отдадут.

Предохранительный клапан внутри Сергея лопнул.

Он не помнил, как дошёл до работорговца. Помнил только — ноги несли, и мир вокруг стал очень чётким, очень резким, как бывает, когда адреналин заливает мозг. Каждая деталь — преувеличенно яркая. Пот на лысине работорговца. Ржавчина на цепи ошейника. Кровь на боку волчицы, уже начавшая сворачиваться тёмной коркой.

— Эй, — сказал Сергей.

Работорговец обернулся. Оглядел его — сверху вниз, быстро, профессионально. И тут же потерял интерес. Крестьянин в тряпье. Не покупатель.

— Чего тебе?

— Сколько за неё?

Работорговец моргнул. Посмотрел ещё раз — внимательнее. Потом — на волчицу, которую он держал за цепь.

— За Серебряную? — его масляная улыбка вернулась. — О-о, ты выбрал лучшее, парнишка. Семь боёв, семь побед. Лучшая бойчиха, что я видел за десять лет. Сильная, быстрая, выносливая. Немного дикая, правда — троих предыдущих хозяев покалечила, одному палец откусила. Но если умеешь обращаться…

— Сколько?

— Двадцать серебряных.

У Сергея было тридцать четыре. Двадцать серебряных — больше половины всего, что он заработал за месяц.

Волчица стояла рядом с работорговцем и не смотрела на Сергея. Смотрела в землю. Её серебристые уши — одно целое, другое надорванное, со старым шрамом — были прижаты так плотно, что почти сливались с волосами. Кровь из раны на боку уже не текла — сворачивалась, — но бок вздымался тяжело, рвано. Ей нужен был лекарь.

— Пятнадцать, — сказал Сергей.

— Восемнадцать.

— Пятнадцать. Она ранена. Может не выжить до утра. Сейчас — пятнадцать, или завтра — закопаешь бесплатно.

Это был блеф. Рана выглядела болезненной, но не смертельной. Но работорговец не был лекарем — он видел кровь и считал убытки.

— Шестнадцать. Последнее слово.

— Пятнадцать. И я забираю ту кошачью. — Сергей кивнул на белую фигурку у клетки. — «За что отдадут», написано? Вот я и забираю.

Работорговец посмотрел на кошачью девушку. Потом на Сергея. Пожал жирными плечами.

— Пятнадцать серебряных за волчиху и медяк за кошку. Идёт?

— Идёт.

Сергей отсчитал монеты. Пятнадцать серебряных и один медяк. Руки не дрожали — он не позволял им дрожать. Но внутри всё дрожало, как натянутая струна.

Работорговец пересчитал монеты, спрятал в кошель. Протянул Сергею две цепи — от ошейника волчицы и от верёвки на запястье кошачьей.

— Документы оформим на месте. Две печати, два свитка. С волчихой осторожнее — она кусается. А кошка… — он хмыкнул. — Кошка вообще ничего не делает. Ни работать, ни драться. Третий хозяин вернул — сказал, бесполезная. Бери, мне она даром не нужна.

Он повернулся и ушёл. Легко, деловито, как человек, завершивший рутинную сделку. Ещё один день, ещё одна продажа.

Сергей стоял с двумя цепями в руках и смотрел на двух существ, которых только что купил.

Волчица подняла голову первой.

Янтарные глаза с вертикальными зрачками уставились на него — холодные, настороженные, с тем же презрением, которое он видел на арене. Только теперь в них было ещё кое-что. Вызов. Молчаливый, жёсткий, как оскаленные зубы.

«Ну давай», — говорили эти глаза. — «Дёрни цепь. Прикажи. Ударь. Все так делают. Давай, человек. Покажи, какой ты хозяин».

Сергей опустил взгляд на цепь в своей руке. Потом — снова на волчицу. Потом — сделал то, чего она явно не ожидала.

Он присел на корточки. Медленно. Так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Не сверху вниз — как хозяин на раба. Лицом к лицу — как человек к человеку.

— Как тебя зовут? — спросил он. Тихо. Не приказ, не требование. Вопрос.

Волчица молчала. Её уши чуть дрогнули — непроизвольно, помимо воли. Удивление, которое она пыталась скрыть.

— Серебряная Клыкастая — это не имя, — продолжил Сергей. — Это кличка, которую тебе дали люди, считающие тебя собакой. У тебя есть имя. Настоящее. Какое?

Молчание. Долгое, как зимняя ночь. Потом — хриплый голос, надтреснутый, как старая кость:

— Кира.

— Кира, — повторил Сергей. — Хорошее имя. Кира, я сейчас сниму с тебя ошейник. Потом — мы уйдём отсюда. Мне нужно обработать твою рану. Ты согласна?

Её глаза сузились. Зрачки — тонкие, вертикальные — расширились.

— Зачем? — она спросила это так, будто слово было камнем, который приходилось выплёвывать. — Зачем тебе это? Что тебе нужно?

— Партнёр, — ответил Сергей. — Мне нужен кто-то, кто будет прикрывать мне спину. Я — строитель. Не воин. В этом мире… — он обвёл рукой арену, клетки, рынок, — …строителю без воина не выжить. Я предлагаю сделку. Не рабство — сделку. Ты охраняешь меня. Я обеспечиваю тебе свободу, еду, крышу и уважение. Если тебе не понравится — уйдёшь. В любой момент.

— У меня нет выбора, — её голос был плоским, мёртвым. — Ты купил меня. Я — твоя собственность. Можешь говорить красивые слова — но цепь есть цепь.

Сергей посмотрел на цепь в своей руке. Потом — спокойно, без драмы, без демонстрации — разжал пальцы. Цепь упала в пыль. Тонкий металлический звон прокатился по воздуху и затих.

— Нет цепи, — сказал он. — Видишь? Нет. Ты можешь уйти прямо сейчас. Я не буду тебя останавливать.

Кира смотрела на цепь, лежащую на земле. Потом — на Сергея. Потом — снова на цепь.

Её уши — медленно, осторожно, как цветы, которые боятся мороза, — приподнялись.

— Ты… — её голос треснул. — Ты или святой, или дурак.