Сергей Галактионов – Всемогущий инженер в обратном мире (страница 14)

— Трещина, может быть. Или ушиб. Ничего серьёзного.

— Ничего серьёзного, — повторил он. — Ты дралась с медведем вдвое тяжелее тебя, с трещиной в ребре и открытой раной. И говоришь — ничего серьёзного.

Впервые — за всё время их знакомства, за весь этот безумный день — Кира улыбнулась. Не улыбка, нет — тень улыбки. Призрак. Но уголок её рта дрогнул и приподнялся, обнажив кончик клыка — белого, острого, длиннее человеческого.

— Медведь был медленный, — сказала она. — Волки быстрее.

Потом она посмотрела на Юки — на маленькое тельце, лежащее на соломенном тюфяке, укутанное рубахой Сергея и одеялом Томаса. Кошачья девушка спала — или была без сознания, разница невелика. Мурчание прекратилось. Дыхание — тонкое, поверхностное, едва заметное.

— Она не выживет, — сказала Кира. Без жалости, без жестокости. Констатация факта. — Слишком слабая. Слишком долго голодала.

— Выживет, — ответил Сергей.

Кира посмотрела на него. Янтарные глаза — вопросительные.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я не позволю ей умереть.

Он сказал это так, как говорил на стройке «переделывать» — тем же тоном инженера, который констатирует факт. Не пожелание, не надежда. Факт. Стена будет стоять. Крыша будет держать. Эта девочка будет жить.

Кира смотрела на него ещё несколько секунд. Потом — молча — села на пол рядом с тюфяком Юки. Скрестила ноги, положила руки на колени. Её уши — оба, целое и порванное — встали торчком, поворачиваясь к двери, к окну, к лестнице. Слушая. Охраняя.

— Спи, — сказала она Сергею. — Я покараулю.

— Тебе самой нужно отдохнуть. Рана…

— Я покараулю, — повторила она. — Это моя работа. Ты сказал — партнёр. Я — охраняю. Ты — строишь. Спи.

В её голосе было что-то новое. Не приказ — скорее, просьба. Просьба позволить ей делать то, что она умеет. Дать ей цель. После четырёх лет в клетке — цель.

Сергей лёг на пол, подложив под голову свёрнутый камзол Томаса (одолженный, за плату). Закрыл глаза.

И вдруг почувствовал — мимолётно, как касание ветра — движение рядом. Кира наклонилась и натянула на него одеяло. Не своё — она сняла кусок мешковины со стены и накрыла его.

Жест был неуклюжим, резким, будто она стеснялась собственных рук. Но одеяло было тёплым.

— Спасибо, — пробормотал Сергей.

— Тихо. Спи.

Он уснул.

Проснулся он от тихого звука. Не от шума — от тишины. Специфической тишины, когда знаешь, что рядом кто-то есть, но этот кто-то старается быть беззвучным.

Серый рассвет сочился в окно. Каморка — в полумраке. Кира сидела там же, где он её оставил — у тюфяка Юки, скрестив ноги, — но её поза изменилась. Она наклонилась вперёд и осторожно — невероятно осторожно для существа, которое вчера голыми руками задушило медведя — держала руку Юки.

Маленькую, бледную, невесомую руку, которая помещалась в её ладони целиком.

А тихий звук, который разбудил Сергея, — это было мурчание. Но не Юки. Кира. Волчица мурчала — вернее, издавала низкий, горловой, ритмичный звук, похожий на мурчание. Волчий аналог. Что-то из детства, из тех времён, когда была стая, был дом, была мать. Что-то успокаивающее, защищающее, древнее, как мир.

Когда Кира почувствовала его взгляд, звук оборвался. Она отдёрнула руку, выпрямилась, и её лицо — то самое лицо, которое вчера выражало только презрение и ярость — стало каменным.

— Она горячая, — сказала Кира. — Лихорадка. Нужна вода.

— Я принесу.

Он встал, потянулся и поймал Киру за мгновение — за то мгновение, когда она думала, что он не смотрит. Она снова протянула руку к Юки. Коснулась белых волос. Убрала прядь с лица.

Воин-гладиатор, четыре года в клетке, семь боёв, палец, откушенный хозяину. И — вот это. Пальцы, осторожно убирающие волосы с лица незнакомой кошачьей девушки.

«Ты выбрал правильно», — подумал Сергей. — «Ты не знаешь, как. Не знаешь, почему. Но — правильно».

Следующие два дня слились в одно — в непрерывную борьбу за жизнь Юки.

Лихорадка поднялась к полудню первого дня и не спадала. Юки металась на тюфяке, бормотала что-то на языке, которого Сергей не знал — может, кошачий диалект, может, бред. Её кожа была горячей, как печная стенка, а фиолетовые глаза, когда открывались, не видели ничего.

Сергей делал то, что мог. Мокрые тряпки на лоб — охлаждать. Вода — вливать по глотку, держа голову. Бульон — Томас, ворча, отдал кость и кусок жилистого мяса, из которых Фэн (появившийся мгновенно, как только узнал) сварил жидкий бульон. Кормить с ложки, по капле, по глотку.

Он вспоминал всё, что знал о медицине. Не много — он был инженером, не врачом. Но базовые принципы: гидратация, снижение температуры, питание, чистота. Промывал тряпки в кипятке. Менял подстилку, когда та промокала от пота. Не подпускал мух — ни одну.

Кира не отходила от Юки. Ни на шаг. Буквально. Она сидела рядом, как собака у постели хозяина — и Сергей тут же одёрнул себя за это сравнение. Не собака. Волчица. Воин. Женщина, которая впервые за четыре года нашла кого-то слабее себя — и решила защищать.

— Ты сама ранена, — сказал ей Сергей на второй день, когда увидел, что повязка на её боку снова побурела. — Тебе нужно отдыхать.

— Нет.

— Кира.

— Нет, — она посмотрела на него. — Я… — замялась. — Мой клан. Серый Утёс. Когда щенок болеет — вся стая рядом. Все. Мать, отец, братья. Никто не уходит. Щенок чувствует — стая здесь. И выздоравливает. Если стая уйдёт — щенок умрёт.

— Юки — не щенок.

— Она маленькая. Она слабая. Она — моя, — Кира произнесла это с такой окончательностью, что спорить было бессмысленно. — Моя стая теперь — это ты и она. Я не уйду.

Сергей не стал спорить.

На исходе второго дня лихорадка спала. Юки открыла глаза — мутные, потерянные, но живые — и посмотрела на Сергея. Потом — на Киру. Потом — снова на Сергея.

— П-пить, — прошептала она.

Кира — Кира, а не Сергей — подала ей воду. Придержала голову. Подождала, пока напьётся. Убрала кружку.

И Юки сделала нечто, от чего у Сергея перехватило дыхание.

Она повернулась на бок — слабая, как новорождённый, едва способная двигаться — и свернулась клубочком рядом с Кирой. Прижалась к её ноге. Её белый хвост обернулся вокруг собственного тела, а голова легла на бедро волчицы.

И замурчала. Тихо, прерывисто, на грани слышимости — но отчётливо.

Кира замерла. Посмотрела на Сергея — и в её янтарных глазах, обычно холодных и жёстких, как полированный камень, было что-то, чему Сергей не знал названия. Растерянность? Нежность? Ужас?

Потом — медленно, будто боясь спугнуть, — Кира положила руку на голову Юки. На белые волосы. И начала тот самый горловой звук — низкий, ритмичный, волчий.

Мурчание и рокот слились. Кошка и волчица. На грязном тюфяке, в каморке над лавкой старого торговца, в чужом средневековом городе.

Сергей тихо вышел. Спустился по лестнице. Вышел на улицу.

И только там, на пустой ночной улице Миллхейвена, привалившись к стене, он позволил себе — наконец — выдохнуть. Закрыл глаза. Стиснул кулаки. И стоял так долго, дыша, считая вдохи, как считают шаги на стройке — равномерно, ритмично, удерживая себя от того, чтобы разбить кулаки о камень.

Не от злости. От всего сразу.

— Ты хороший человек, парень, — голос Томаса раздался из темноты. Старый торговец стоял у двери своей лавки, кутаясь в плащ. В руке — погасшая трубка. — Хороший и глупый. Но, знаешь… — он помолчал. — Я тридцать лет в торговле. Видел тысячи сделок. Тысячи людей. И знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Лучшие инвестиции — всегда в людей. Горшки разбиваются. Золото тратится. Земля — стоит, пока стоит. А человек, которому ты сделал добро… — он чиркнул кремнём, раскурил трубку, — …человек помнит. И отдаёт. Иногда — больше, чем ты вложил. Иногда — намного больше.

— Ты говоришь как циник, который притворяется романтиком.

— А ты — как романтик, который притворяется инженером. Спокойной ночи, парень.

Томас ушёл внутрь. Дверь закрылась с тихим скрипом.

Сергей стоял на улице ещё долго. Смотрел на звёзды — чужие, незнакомые — и думал.

Пятнадцать серебряных за волчицу. Медяк за кошку. Почти всё, что у него было.

И он ни на секунду не пожалел.