Сергей Галактионов – Всемогущий инженер в обратном мире (страница 16)

— Спокойной ночи, Кира Сильверфанг.

— Спокойной ночи, — она помедлила. — Сергей.

Его имя — произнесённое хриплым, низким, чуть неуверенным голосом волчицы — прозвучало непривычно. Странно. И — правильно.

Он поднялся и пошёл к сараю. Кира осталась сидеть у озера — серебристый силуэт на фоне лунной воды, с ушами, повёрнутыми к звёздам.

Охраняет.

В сарае его ждал сюрприз.

Юки не спала. Она сидела на тюфяке — в рубахе Сергея, с одеялом на коленях — и перед ней, на перевёрнутом ведре, стояла глиняная миска. В миске — что-то горячее, от чего поднимался пар.

— Сергей-сама, — тихий голос. Опущенные глаза. Ушки — полуприжатые, нервные. — Я… я нашла крупу. И травы. За домом хозяйки. Она разрешила. Я сварила… кашу. Для вас.

Сергей посмотрел на миску. Каша. Не водянистая бурда, которой его кормили первые дни. Настоящая каша — густая, с травами, от которой пахло чем-то пряным и домашним. Юки — полуживая неделю назад Юки — встала, нашла продукты, развела огонь и приготовила еду. Для него.

Он сел на пол, взял миску. Попробовал.

— Вкусно, — сказал он. И это была чистая правда. — Очень вкусно, Юки. Спасибо.

Её ушки взлетели вверх. Фиолетовые глаза — огромные в полутьме — распахнулись. На бледном кукольном лице проступил румянец.

— П-правда? — прошептала она.

— Правда.

Она опустила голову. Плечи задрожали. На мгновение Сергей испугался — плачет? Но потом услышал звук. Мурчание. Тихое, ровное, довольное мурчание, от которого, казалось, вибрировал воздух.

Он ел кашу и слушал, как мурчит маленькая белая кошка, которая неделю назад стоила медяк.

За стеной, на берегу озера, серебристая волчица сидела в лунном свете и слушала ночь.

В печи, у ручья, остывали кирпичи — триста штук, первые кирпичи нового мира.

Сергей доел кашу, поставил миску и лёг. Закрыл глаза.

«Шаг за шагом», — подумал он. — «Кирпич за кирпичом. Человек за человеком».

Он уснул.

Глава 5: Первые шаги

Дом построил за девять дней.

Не дворец — одноэтажная постройка, три на четыре метра, с одной комнатой, низким потолком и дверью, которую приходилось пригибаясь проходить. Но это был первый кирпичный дом в деревне Тихая Заводь. И, возможно, первый кирпичный дом в радиусе пятидесяти вёрст.

Фундамент — каменный, из речных валунов, уложенных в траншею на подушку из утрамбованного щебня. Не бетон, нет — для бетона нужен цемент, а для цемента нужна технологическая цепочка, которой у Сергея ещё не было. Но каменный фундамент на щебёночном основании — это уже на столетия впереди всего, что строилось в деревне, где дома стояли брёвнами прямо на земле и гнили через пять лет.

Стены — кирпичные. Триста кирпичей первой партии плюс двести, обожжённых за время строительства. Кладка — на известковом растворе, который Сергей готовил сам: обжигал известняк в печи, гасил водой, смешивал с песком. Простейший рецепт, известный ещё в Древнем Риме. Здесь — революция.

Крыша — деревянная, стропильная, с обрешёткой. Покрытие — не солома, как у всех в деревне, а глиняная черепица. Сергей потратил два дня на формовку и обжиг черепицы — плоских глиняных плиток, изогнутых полукругом. Кропотливая работа, но результат стоил каждого часа: черепичная крыша не гниёт, не горит, не протекает.

И — главная гордость — дымоход. Настоящий кирпичный дымоход, выведенный через крышу, с тягой, рассчитанной по всем правилам. Внутри — печь-камин, сложенная из кирпича, с варочной поверхностью и нишей для выпечки хлеба. Дым уходил вверх, в трубу, а не расползался по комнате, как во всех остальных домах деревни, где люди дышали гарью и кашляли всю зиму.

Когда Сергей развёл первый огонь в новой печи и дым — послушно, ровно, красиво — потянулся вверх по дымоходу и вышел из трубы белым столбом на фоне голубого неба, собралась вся деревня. Во второй раз.

Двадцать два двора. Мужчины, женщины, дети. Стояли полукругом и смотрели на кирпичный дом с черепичной крышей и дымящей трубой, как на чудо.

— Матерь Богиня, — прошептала Марта, жена Гарольда. И перекрестилась ромбом. Во второй раз.

— Дым идёт в трубу, — констатировал Гарольд, стоя рядом с Сергеем. Его голос был нарочито спокойным, но кустистые брови стояли так высоко, что почти касались линии волос. — Не в дом. В трубу.

— Так и задумано, — ответил Сергей.

— Задумано, — повторил Гарольд. Помолчал. — И сколько ты хочешь за такой дом? Если строить другим?

Сергей посмотрел на него. Гарольд — практичный человек. Не философ, не мечтатель. Если он спрашивает цену — значит, видит ценность. А ценность кирпичного дома с дымоходом в мире соломенных развалюх — бесспорна.

— Пока — ничего, — сказал Сергей. — Но скоро мне понадобятся рабочие руки. Для другого проекта. И тогда мы поговорим.

— Другого проекта, — Гарольд хмыкнул. — Ты, парень, как ручей — никогда не останавливаешься.

Дом изменил всё.

Не в глобальном смысле — мир не перевернулся от одной постройки. Но в деревне Тихая Заводь произошёл сдвиг — невидимый, тихий, но необратимый, как трещина в фундаменте. Люди начали смотреть на Сергея иначе.

Раньше он был чужаком. Странным парнем, который лепит горшки и рисует палкой на песке. Полезным — горшки-то хорошие — но чужим. Теперь он был человеком, который построил дом, какого они никогда не видели. Дом, в котором не дымит, не протекает, не гниёт. Дом, в котором тепло и сухо даже в дождь, а дождь в последнюю неделю шёл трижды, и вся деревня хлюпала по щиколотку в грязи.

Крестьяне приходили — по одному, по двое, стесняясь и делая вид, что просто «мимо шли» — и заглядывали внутрь. Трогали стены — кирпичные, ровные, тёплые от печи. Смотрели на дымоход. На пол — не земляной, а глинобитный, утрамбованный и выровненный, залитый тонким слоем известкового раствора, гладкий и чистый. На окно — одно, маленькое, но настоящее, с деревянной рамой и ставнями, затянутое промасленной тканью, пропускавшей свет.

— А мне можешь такой? — спросил наконец кузнец Барт — единственный в деревне человек, работавший с железом, если можно назвать кузнечной работой ковку гвоздей и правку кос на наковальне, сделанной из камня.

— Могу, — ответил Сергей. — Но не бесплатно.

— Сколько?

— Не деньги. Работа. Мне нужны железные детали — скобы, штыри, петли. Ты их сделаешь — я построю тебе дом.

Барт думал два дня. Потом пришёл и пожал руку. Это был первый бартерный контракт Сергея в новом мире. Не последний.

Внутри дома жизнь устраивалась — медленно, с притиркой, как механизм, в котором шестерёнки ещё не притёрлись друг к другу.

Комната была одна, и в ней жили трое. Сергей — на лежанке у стены, сколоченной из досок и застеленной соломенным матрасом, набитым сухой травой. Юки — на тюфяке у печи, в самом тёплом углу. Кира — нигде.

Вернее, Кира спала — если это можно назвать сном — в разных местах. Иногда — у двери, поперёк порога, свернувшись калачиком. Иногда — снаружи, под навесом, привалившись спиной к стене, с ушами, стоящими торчком даже во сне. Иногда — на крыше. Сергей обнаружил это на третью ночь, когда услышал тихое постукивание черепицы и вышел — Кира лежала на скате крыши, плоская, как ящерица, и смотрела в темноту.

— Что ты делаешь на крыше? — спросил он.

— Обзор лучше, — ответила она, не оборачиваясь. — Слышно дальше. Запахи — чище, не забиты дымом.

— Там холодно.

— Я не мёрзну.

Это была правда — или почти правда. Зверолюди волчьего типа переносили холод лучше людей. Но Сергей видел, как она поджимает хвост в предрассветные часы, когда температура падала ниже всего.

Он не стал спорить. Вместо этого — на следующий день — сделал второй тюфяк. Набил его сухим мхом — теплее, чем солома — и положил на крышу, под навес дымохода, в затишке.

Кира обнаружила его вечером. Посмотрела на тюфяк. Потом — на Сергея, который делал вид, что увлечён чертежом. Ничего не сказала. Но ночью — впервые — легла на тюфяк, а не на голую черепицу.

Утром тюфяк был весь в серебристых волосках. Волчьих.

Юки расцветала. Другого слова Сергей не находил — именно расцветала, как растение, которое наконец получило воду и свет.

За первую неделю в доме она набрала вес — немного, но заметно. Щёки округлились, запястья перестали быть пугающе тонкими, в движениях появилась плавность вместо дёрганой осторожности. Она ела жадно, но аккуратно — никогда не хватала, никогда не жевала с открытым ртом. Манеры, вбитые кем-то, когда-то, до рабства. Кто бы ни вырастил Юки — он научил её культуре.

Она взяла на себя дом. Не спрашивая, не объявляя — просто начала делать. Утром, когда Сергей просыпался, в печи уже горел огонь, и каша — из крупы, которую Юки выменивала у Марты на мелкие услуги — была готова. Пол был подметён. Вода — принесена. Лежанка Сергея — застелена, одеяло сложено ровным квадратом. Его рабочая одежда — выстирана в ручье и высушена.

Она делала это молча, почти бесшумно. Её кошачья природа проявлялась в каждом движении: мягкие, бесшумные шаги, точные, экономные жесты, способность перемещаться по дому так, что Сергей не слышал ни звука. Иногда он оборачивался — и обнаруживал Юки прямо за спиной, протягивающую кружку воды, которую он не просил, но которая была нужна именно сейчас. Она чувствовала потребности людей вокруг, как кошка чувствует настроение хозяина — по запаху, по дыханию, по микродвижениям.

— Юки, — сказал он однажды, когда она принесла ему чистое полотенце раньше, чем он успел подумать о нём. — Ты не обязана это делать. Ты — не слуга.