Сергей Галактионов – Всемогущий инженер в обратном мире (страница 17)

Она замерла. Ушки — полуприжатые, всегда полуприжатые — дрогнули.

— Я… — тихий голос. — Я хочу. Мне… нравится. Когда в доме чисто. Когда еда горячая. Когда вы… — она опустила глаза, — …когда вы довольны.

— Я доволен. Но я не хочу, чтобы ты делала это из страха.

Фиолетовые глаза поднялись. На мгновение — одно короткое мгновение — в них мелькнуло что-то, чего Сергей раньше не видел. Не страх. Не покорность. Решимость.

— Не из страха, — сказала Юки. — Из… — она искала слово, и оно далось ей с трудом, как будто язык разучился его произносить: — …из благодарности. Вы спасли мне жизнь, Сергей-сама. Это… — она прижала руки к груди, — это первый дом, где мне не больно. Я хочу… чтобы он оставался хорошим. Пожалуйста. Позвольте мне.

Сергей смотрел на неё — маленькую, хрупкую, с огромными фиолетовыми глазами на бледном лице — и чувствовал, как что-то тёплое и тяжёлое ворочается в груди. Не жалость — жалость унижает. Что-то другое. Ответственность, может быть. Или — обещание. Данное не ей, а себе.

— Хорошо, — сказал он. — Но у меня одно условие.

Ушки встали торчком. Настороженность.

— Ты ешь вместе с нами. За одним столом. Не после, не отдельно, не объедки. Вместе. Как равная.

Юки моргнула. Потом ещё раз. Её рот приоткрылся — она явно хотела возразить, сказать что-то вроде «но я же…» или «это неправильно» — но наткнулась на взгляд Сергея и осеклась.

— Х-хорошо, — прошептала она. — Сергей-сама.

Вечером за ужином — кашей с кусочками вяленого мяса, которую Юки превратила из безвкусной массы в нечто удивительно ароматное, добавив дикий чеснок и какие-то местные травы — они сидели втроём за грубым дощатым столом, который Сергей сколотил из обрезков.

Юки сидела прямо, поджав ноги, и ела крошечными аккуратными порциями, держа миску обеими руками. Её хвост — белый, пушистый, обычно намотанный вокруг тела — свободно лежал на лавке, покачиваясь кончиком. Признак расслабленности. Доверия.

Кира ела молча, быстро, по-волчьи — крупными кусками, почти не жуя. Но за столом. Не на полу, не в углу, не отдельно. Когда Сергей настоял, чтобы Кира тоже ела за столом, волчица посмотрела на него так, будто он предложил ей станцевать.

— Я могу есть где угодно, — сказала она.

— За столом, — повторил Сергей. — Мы — команда. Команда ест вместе.

Кира фыркнула. Но села.

Теперь, за ужином, маленькая комната с кирпичными стенами и тёплой печью казалась — впервые — домом. Не убежищем, не ночлежкой. Домом. Сергей ел кашу, слушал, как мурчит Юки (она мурчала каждый раз, когда была довольна, бессознательно, и краснела, когда замечала), смотрел, как Кира методично вылизывает миску (буквально — язык у волчицы был длиннее человеческого, и привычки были соответствующие), — и чувствовал то, чего не чувствовал давно. Даже в прежней жизни.

Покой.

Временный, хрупкий, обманчивый. Но — покой.

Водяное колесо стало его главным проектом.

Сергей думал о нём с первого дня, когда увидел ручей Звонкий и прикинул перепад высот. Теперь — после дома, после печей, после первого капитала — пришло время.

Он потратил два дня на измерения. Шагами — расстояния. Глазомером — углы наклона. Импровизированным уровнем — шнуром с камнем на конце — горизонтали. Поплавком — скорость течения. Данных было мало, точность — плюс-минус лапоть, как сказали бы на его прежней стройке. Но для первого прототипа — достаточно.

Место он выбрал в двухстах шагах от деревни, там, где ручей делал поворот, огибая скальный выступ. Естественное сужение русла увеличивало скорость потока. Перепад высот на участке в десять метров — около полуметра. Для нижнебойного колеса — достаточно.

Чертёж он рисовал три вечера подряд. На бересте, обугленной палочкой, при свете лучины. Юки сидела рядом, подперев щёку ладонью, и смотрела, как линии складываются в конструкцию. Она не понимала чертежей — но ей нравилось смотреть, как Сергей работает. Нравился процесс: сосредоточенное лицо, точные движения руки, тихое бормотание расчётов.

— Это колесо? — спросила она на второй вечер, наклонив голову так, что белое ушко почти коснулось бересты.

— Водяное колесо, — кивнул Сергей. — Вода крутит его, а оно — передаёт силу. На жернова. Для мельницы.

— Мельница — это где зерно мелют?

— Да. Сейчас в деревне зерно мелют руками, в каменных ступках. Женщины тратят по три-четыре часа в день на помол. Мельница сделает то же самое за полчаса. Без человеческих рук.

Юки задумалась. Её хвост — показатель настроения, более надёжный, чем лицо, — медленно покачивался.

— Тогда женщины смогут делать другие вещи? — спросила она. — Не молоть?

— Именно.

— А что они будут делать?

— Что захотят, — ответил Сергей. — В том-то и суть.

Юки посмотрела на него. Мигнула фиолетовыми глазами.

— Вы действительно странный, Сергей-сама, — прошептала она. И тут же испугалась собственных слов, прижав уши: — П-простите, я не хотела…

— Юки. Мне уже говорили, что я странный. Это комплимент.

Она снова мигнула. Потом — едва заметно — улыбнулась.

Строительство началось на четвёртый день после возвращения из Миллхейвена.

Сергей объявил мобилизацию. Не приказом — просьбой, подкреплённой обещанием: каждый, кто поможет с колесом, получит право молоть зерно на мельнице бесплатно. Первый год. Потом — по умеренной цене.

Бесплатный помол. Для крестьян, которые часами горбились над ступками, — это было предложение, от которого невозможно отказаться.

Пришли семеро мужиков. Гарольд — лично, хотя ему перевалило за пятьдесят и спина не гнулась. Барт-кузнец — молчаливый, широкоплечий, с руками, которые могли гнуть подковы. Фэн — разумеется, куда же без него. Тим — официально «помощник», неофициально — зритель в первом ряду. И ещё трое — молодые парни из деревни, чьи имена Сергей запоминал по ходу дела: Колин, Дэрек и здоровяк по прозвищу Бык.

Первый этап — лесоповал. Нужны были стволы: один — длинный и толстый, для оси колеса. Несколько — потоньше, для лопастей и каркаса. Доски — для лотка, направляющего воду.

Лес начинался в четверти часа ходьбы. Деревья — не те гигантские бордовые древа из Сильванора, а обычные, привычные: дубы, ясени, берёзы с чуть золотистой листвой. Сергей выбирал стволы лично — по диаметру, по прямизне, по плотности древесины. Дуб — для оси: твёрдый, прочный, устойчивый к воде. Ясень — для лопастей: гибкий, легко обрабатывается. Сосна — для лотка: лёгкая, доступная.

Рубили два дня. Тяжёлая работа — топоры были тупые, железо мягкое, и на каждое дерево уходило в три-четыре раза больше ударов, чем потребовалось бы со стальным топором. Сергей делал мысленные заметки: сталь. Нужна сталь. Без неё — всё втрое медленнее, втрое тяжелее.

Брёвна тащили к ручью волоком — на катках из тонких стволов, по двое, по трое. Фэн тащил за двоих — его зверолюдская сила вызывала у деревенских мужиков смесь восхищения и неловкости. Они привыкли считать зверолюдей низшими существами, и видеть, как лисий парень работает наравне — нет, лучше, чем они сами — было… неудобно.

Кира не участвовала в лесоповале. Она делала другое — обходила периметр, проверяла тропы, нюхала воздух. Охраняла. Молча, незаметно, эффективно. Однажды Сергей заметил, как она замерла у опушки, уши развёрнуты на север, хвост жёсткий, ноздри раздуваются.

— Что? — спросил он тихо.

— Люди, — ответила она. — Четверо. В полутора верстах к северу. Верховые.

— Как ты…

— Запах лошадей. Железо. Пот. Кожа дублёная — это значит, доспехи или снаряжение. Не крестьяне.

У Сергея похолодело в животе. Люди в доспехах, верховые, к северу от деревни. Земли барона Рэйвена — на севере.

— Они едут сюда?

Кира прислушалась. Уши крутились, как локаторы.

— Нет. Прошли мимо. На восток. Но… — она нахмурилась, — они были здесь раньше. Следы на тропе — свежие, двух-трёхдневные. Четыре лошади, те же подковы. Они патрулируют.

— Барон.

— Похоже.

Сергей стиснул зубы. Рэйвен. Рано или поздно — столкновение неизбежно. Барон не потерпит на своих границах чужака, который строит, богатеет и привлекает внимание. Вопрос не «если», а «когда».

— Следи за ними, — сказал он Кире. — Каждый раз, когда они появляются — я хочу знать. Сколько, откуда, куда, вооружение.

Кира кивнула. Коротко, по-военному. Никаких вопросов, никаких возражений. Приказ понят — приказ выполняется.

Водяное колесо росло, как живое существо.

Сергей работал с точностью и методичностью, которые поражали деревенских. Они привыкли строить «на глаз» — срубил, подогнал, примотал верёвкой, стоит — значит, годится. Сергей измерял. Каждый брусок, каждый паз, каждый угол. Не линейкой — линейки не было — а верёвкой с узлами, заменявшей мерную ленту. Десять узлов — локоть (его стандартная единица, равная расстоянию от локтя до кончиков пальцев, примерно сорок пять сантиметров).

Каркас колеса. Два диска — деревянных, собранных из досок, скреплённых поперечинами, диаметром в четыре локтя — около ста восьмидесяти сантиметров. Между дисками — восемь лопастей, расположенных под углом к потоку. Лопасти — из ясеневых досок, тонких, но прочных, закреплённых в пазах. Ось — дубовое бревно, обтёсанное до максимальной цилиндричности, длиной в шесть локтей.

— Почему лопасти под углом? — спросил Тим, наблюдавший за каждым этапом с неослабевающим вниманием.

— Потому что вода давит на лопасть, — объяснил Сергей, рисуя палкой на земле. — Если лопасть прямая — вода давит вниз. Сила уходит в ось, а не в поворот. Если лопасть под углом — вода скользит по ней и толкает в сторону. Колесо поворачивается. Это называется… — он замялся, подбирая местный аналог, — …направление силы.