Сергей Галактионов – Всемогущий инженер в обратном мире (страница 13)

— Я инженер, — ответил Сергей. — Это третий вариант. Ну что, Кира? Идём?

Она молчала ещё десять секунд. Двадцать. Сергей ждал, не шевелясь, не отводя взгляда. Мимо проходили люди — покупатели, зеваки, стража. Никому не было дела до крестьянина, сидящего на корточках перед окровавленной волчицей.

Потом Кира наклонилась. Подняла цепь. И — вместо того чтобы бросить её, швырнуть, растоптать — протянула обратно Сергею. Обеими руками. Голова опущена, уши прижаты, но не от страха — от чего-то другого. Горло напряглось, как будто она глотала слова, которые не давались.

— В моём… в нашем… — она запнулась, начала снова. — У волков есть обычай. Клятва Стаи. Когда воин… когда волк выбирает вожака. Не потому что его заставили. А потому что он… решил.

Она подняла голову. Янтарные глаза — мокрые. Она плакала — или пыталась не плакать, что, в общем, одно и то же.

— Я не знаю, кто ты. Не знаю, зачем тебе я. Но ты… — она сглотнула, — ты первый за четыре года, кто спросил моё имя. Первый, кто опустил цепь. Первый, кто посмотрел мне в глаза, а не на мои зубы.

Она вытянула руку вперёд — ладонью вверх. На запястье — старые шрамы от кандалов, и свежие ссадины.

— Клятва Стаи, — произнесла она. — Я, Кира Сильверфанг, дочь вождя Серого Утёса, клянусь. Мои клыки — твои клыки. Мой нос — твой нос. Мои уши — твои уши. Там, где ты идёшь — я иду за тобой. Там, где ты стоишь — я стою рядом. Если ты падёшь — я подниму. Если ты умрёшь — я умру. Это клятва. Она навсегда.

Её голос дрожал на последних словах. Но рука — не дрожала. Ладонь была твёрдой, открытой, ждущей.

Сергей смотрел на неё. На протянутую руку. На шрамы. На кровь, сочившуюся из раны на боку. На янтарные глаза, в которых — впервые — было что-то, кроме презрения и пустоты. Что-то хрупкое, робкое, невозможное.

Надежда.

Он положил свою ладонь на её.

— Принимаю, — сказал он. — Кира Сильверфанг. Добро пожаловать.

Её пальцы сжались — крепко, до боли, с нечеловеческой силой. Когти чуть вдавились в кожу. Сергей не отдёрнул руку.

Потом Кира резко отвернулась, вытерла глаза тыльной стороной ладони и сказала — уже другим голосом, жёстким, деловым:

— Рана. Нужно промыть. И зашить, если есть чем.

— Будет, — пообещал Сергей. — Но сначала…

Он повернулся к клетке. К маленькой белой фигурке, которая всё это время сидела неподвижно, как фарфоровая статуэтка.

Кошачья девушка не подняла голову, когда он подошёл. Не отреагировала, когда он присел рядом. Не вздрогнула, когда он протянул руку и осторожно — очень осторожно — коснулся её плеча.

Её тело было ледяным. Кожа — бледная до синевы, с проступающими венами. Рубашка — обрывок ткани, не способный защитить от утреннего холода. Она была настолько худой, что Сергей видел каждое ребро. Запястья — тоньше, чем у Тима, двенадцатилетнего мальчишки. Белый хвост, обвивающий ноги, выглядел так, будто его единственная функция — сохранять тепло.

— Эй, — сказал Сергей мягко. — Ты меня слышишь?

Нет ответа. Только ушки — крошечные, белые, почти невидимые в белых волосах — чуть дрогнули. Она слышала. Но не реагировала.

Сергей снял с себя верхнюю рубаху — ту самую, небелёную, крестьянскую, в которой очнулся месяц назад. Она была изношенной, грязноватой и пахла дымом от печи. Но она была тёплой.

Он накинул рубаху на плечи кошачьей девушки. Осторожно, как накрывают одеялом спящего ребёнка.

Она вздрогнула. Всем телом — мелкой, судорожной дрожью. Подняла голову — и Сергей увидел её лицо. Маленькое, с острым подбородком и огромными — непропорционально огромными — фиолетовыми глазами. Кукольное лицо. Детское почти. Но глаза — глаза были старые. Старше, чем у Гарольда, старше, чем у Томаса. Глаза существа, которое видело столько боли, что перестало её чувствовать.

— К-кто… — голос был тихим, как шёпот ветра. — Кто вы?..

— Сергей. Я забираю тебя отсюда. Как тебя зовут?

Пауза. Длинная, мучительная.

— У меня… нет имени. Хозяева не давали. Звали — «кошка». Или… — она осеклась. Потом совсем тихо: — Или «тварь».

У Сергея сжались челюсти так, что скулы свело. Он заставил себя дышать ровно.

— Как тебя звали до того, как ты стала рабыней?

Ещё одна пауза. Ещё более долгая. Фиолетовые глаза моргнули — раз, другой. Как будто она копалась в памяти, перебирая обломки.

— Юки, — прошептала она наконец. — Мама звала меня Юки.

— Юки. Красивое имя. Юки, ты можешь встать?

Она попыталась. Ноги подломились. Сергей подхватил её — она весила меньше, чем корзина с горшками. Невесомая, хрупкая, как высушенная ветка.

— Я понесу тебя, — сказал он. — Держись за шею.

Тонкие руки — невозможно тонкие, с пальцами, похожими на птичьи лапки — обвились вокруг его шеи. Её лицо оказалось у его плеча. Он почувствовал, как она прижалась — не от доверия, от инстинкта. Как котёнок, который ищет тепло.

И потом — тихий, едва слышный звук. Не плач. Не вздох. Мурчание. Слабое, прерывистое, на грани слышимости — но мурчание. Рефлекс. Тело, которое так долго было в холоде и боли, отреагировало на тепло единственным способом, который знало.

Сергей сжал зубы до скрипа. Предохранительный клапан давно лопнул, и теперь всё, что он держал внутри — злость, боль, отвращение, решимость, — бурлило в груди раскалённой массой.

Он обернулся к Кире. Волчица стояла рядом, прижимая ладонь к ране на боку, и смотрела на Юки. Её янтарные глаза были тёмными, как расплавленный янтарь.

— Идём, — сказал Сергей. — Нам здесь больше нечего делать.

Обратный путь через ярмарку был другим. Сергей шёл с белой кошачьей девушкой на руках, а рядом — окровавленная волчица с порванным ухом и янтарными глазами. Люди расступались. Не из уважения — из любопытства, из осторожности. Кира шла рядом с Сергеем, и хотя она была ранена, хромала и шаталась, что-то в её осанке — в развёрнутых плечах, в положении головы, в оскале, мелькавшем при каждом неосторожном взгляде прохожих — заставляло людей отступать на шаг.

Она уже охраняла его. Бессознательно, инстинктивно. Клятва Стаи — не просто слова.

Томас встретил их на пороге лавки. Его обычно подвижное, хитрое лицо застыло. Он смотрел на волчицу, на кошку, на Сергея — и его рыжеватые усы шевелились, как живые.

— Ты, — сказал он медленно, — потратил деньги. Те деньги, которые копил на землю. На… — он указал пальцем.

— На людей, — закончил Сергей.

— На зверолюдей. На рабыню-гладиаторшу и… — он посмотрел на Юки, — …на то, что от неё осталось. Парень, ты обезумел?

— Возможно.

— Ты только что потратил почти всё. На что ты будешь жить? Чем кормить их? Чем…

— Томас, — Сергей перебил его. Спокойно, без повышения голоса. — Мне нужна горячая вода, чистая тряпка и, если у тебя есть, спирт. Или крепкий самогон. Что-нибудь.

Томас замолк. Открыл рот. Закрыл. Потом — без слова — повернулся и ушёл внутрь. Через минуту вынес глиняный кувшин с горячей водой, полотно и флягу с чем-то, от чего резало глаза.

— Огненная вода, — сказал он. — Из Нордхальма гонят. Крепче не бывает.

— Спасибо.

— Не благодари. Ты мне за неё должен. Серебряный.

Сергей усмехнулся. Даже в этот момент — торговец оставался торговцем. Это было почти утешительно в своей предсказуемости.

Он обработал рану Киры в каморке над лавкой.

Рана была длинной — от нижнего ребра до гребня бедра — но неглубокой. Коготь или тупое лезвие содрали кожу и поверхностный слой мышц, не задев внутренних органов. Кровотечение почти остановилось — зверолюди заживали быстрее людей, это Сергей отметил. Но рана была грязной, и без антисептической обработки инфекция была вопросом времени.

— Это будет больно, — предупредил он, смочив тряпку огненной водой.

— Я знаю, что такое боль, — ответила Кира ровно.

Она стояла, прислонившись к стене, подняв левую руку, обнажив раненый бок. Стиснутые зубы, напряжённая челюсть. Она смотрела в стену — не на Сергея, не на рану. В стену.

Он промыл рану. Кира не вздрогнула, не застонала. Только её хвост — серебристый, обычно жёсткий — мелко задрожал и поджался. Единственный знак боли, который она себе позволила.

— Шить нечем, — сказал Сергей. — Нужна игла и нить. У Томаса, наверное, найдётся.

— Не нужно, — Кира качнула головой. — К утру начнёт затягиваться. Мы заживаем быстро.

Он наложил повязку — плотную, из чистого полотна, которое Томас выделил (за отдельную плату, разумеется). Закрепил, проверил — не слишком туго, не слишком свободно.

— Рёбра? — спросил он, заметив, как она морщится при глубоком вдохе.