Сергей Галактионов – Всемогущий инженер в обратном мире (страница 7)

— Умный мальчик, — Томас впервые улыбнулся по-настоящему. — Гильдия не любит чужаков. Но я — член торговой гильдии. Через мою лавку — можно. Тридцать процентов — мне.

— Двадцать, — сказал Сергей.

Томас поперхнулся элем.

— Парень, ты дерзкий. Двадцать пять.

— Двадцать. За первые три месяца. Потом пересмотрим условия по результатам.

— Двадцать два.

— Двадцать. — Сергей не мигнул. — Вы не несёте расходов на производство. Не рискуете материалом. Только перепродажа. Двадцать процентов чистой прибыли — это очень щедрое предложение, мастер Грант.

Томас долго смотрел на него. Потом — захохотал. Громко, раскатисто, хлопая себя по ляжкам.

— Двадцать! — повторил он сквозь смех. — Парнишка в тряпье, с грязными ногами, торгуется, как купец из Санхейвена! Где тебя такому учили?

— В монастыре, — ответил Сергей с каменным лицом.

Томас смеялся ещё минуту. Потом вытер глаза, высморкался в платок и протянул руку.

— Двадцать. Но если качество упадёт — сделки конец.

— Качество не упадёт.

Они ударили по рукам. Томас загрузил в телегу всю партию — двадцать горшков, пятнадцать мисок, десять кружек, три кувшина. Заплатил аванс — пять серебряных монет. Для Сергея — начальный капитал. Для Томаса — мелочь, которой он рисковал, доверяя чутью.

— Через две седмицы — ярмарка, — сказал Томас, забираясь на телегу. — Готовь следующую партию. Побольше. И если сможешь — сделай что-нибудь… — он пощёлкал пальцами, подбирая слово, — …необычное. Не просто горшки. То, чего ни у кого нет.

— Будет, — пообещал Сергей.

Телега скрипнула и покатилась по дороге. Сергей стоял на околице, сжимая в кулаке пять серебряных монет, и смотрел ей вслед.

Пять серебряных. Корова — три. Коза — полсеребряного. Лопата железная — серебряный. Мешок зерна — полтора.

Деньги. Первые деньги в новом мире. И он знал, на что их потратит.

Не на еду. Не на одежду. Не на комфорт.

На инструменты.

Тем вечером Сергей сидел в сарае вдовы Эдны, при свете лучины, и рисовал. На обратной стороне куска бересты — лучшее, что он нашёл вместо бумаги — обугленной палочкой, заострённой ножом.

Чертёж гончарного круга. Простейшая конструкция: тяжёлый маховик внизу, рабочий диск наверху, ось — деревянная, с глиняным подшипником, смазанным жиром. Не идеал, но достаточно. С кругом он будет делать в пять раз больше посуды, и качество вырастет на порядок.

Под чертежом круга — схема водяного колеса. Нижнебойное, с лопастями. Диаметр — два метра. Ось — бревно, обтёсанное до цилиндра. Привод — на мельничные жернова. Нужен кузнец — хотя бы для осевого штыря и нескольких скоб.

Под схемой колеса — список. Длинный, подробный, с пометками.

«Купить: железный молоток, зубило, клещи. Нож хороший. Верёвку — много. Если хватит денег — железные гвозди, хотя бы два десятка».

«Сделать: гончарный круг (5 дней). Форму для кирпичей — вторую, третью (1 день). Сушильный навес (2 дня). Вторую печь, побольше (4 дня)».

«Обжечь: партию кирпичей — 200 штук. Партию посуды — удвоить. Попробовать: глазурь? Нужна зола определённых пород дерева + полевой шпат. Искать».

«Узнать: есть ли кузнец в Миллхейвене. Цена на железо. Цена на землю у озера. Кто владеет территорией формально? Какие законы о собственности?»

Он писал и писал — на русском, разумеется. Если кто-то найдёт эти записи — не прочтёт. В этом мире русского языка не существовало. Его персональный шифр, бесплатный и невзламываемый.

За стеной сарая ночная деревня жила своими тихими звуками: лаяла собака, мычала корова, скрипел колодезный журавль — кто-то набирал воду. Далеко, на озере, кричала ночная птица — протяжно, тоскливо, как плач.

Сергей отложил бересту и посмотрел на свои руки. Чужие руки, ставшие за неделю почти своими. Пальцы — в глине. Под ногтями — грязь. На ладонях — свежие мозоли поверх старых.

Руки строителя.

«Ничего», — подумал он, как думал каждый вечер. — «Это только начало. Горшки — сегодня. Кирпичи — завтра. Дома, стены, мосты, дороги — послезавтра. А потом…»

Он задул лучину и лёг. Соломенный тюфяк кололся сквозь тонкую подстилку. За стеной выла собака. В щели между досками задувал холодный ночной ветер.

Сергей закрыл глаза и уснул — крепко, без снов. Как человек, у которого есть план.

А снаружи, над Срединным озером, медленно поворачивалось чужое небо с чужими звёздами, и где-то далеко — за лесами, за горами, за морями — ждал мир, который ещё не знал, что изменится навсегда.

Глава 3: Глиняный торговец

Две недели — это много, когда ты строишь дом. И мало, когда ты строишь будущее.

Сергей работал так, как не работал никогда в жизни — ни в той, ни в этой. Вставал до рассвета, когда небо над озером было ещё серым, а трава — мокрой от росы, и ложился после заката, когда деревня давно засыпала. Между этими двумя точками — четырнадцать-пятнадцать часов непрерывного труда, перемежаемого глотками воды и кусками хлеба, которые Тим приносил к печи.

Первые три дня ушли на гончарный круг.

Конструкция была простой — до смешного простой для человека, который в прошлой жизни проектировал двенадцатиэтажные здания. Но простота инженерного решения и простота его исполнения — разные вещи. Особенно когда твои инструменты — топор, нож и деревянная лопата.

Маховик — тяжёлый диск из поперечного спила дубового ствола, толщиной в ладонь, диаметром чуть больше полуметра. Найти подходящее дерево, спилить — нет, срубить, пилы-то нет — обтесать до ровного круга, прорезать отверстие в центре. Полдня. Рабочий диск — тоньше, легче, из берёзы. Ещё полдня. Ось — ствол молодого ясеня, выструганный до гладкости и максимально возможной цилиндричности. Подшипник — выдолбленный камень, заполненный смесью глины и животного жира. Не подшипник, конечно — издевательство над словом «подшипник». Но ось в нём вращалась, пусть и с ощутимым сопротивлением.

Когда Сергей в первый раз крутнул маховик ногой и положил комок глины на вращающийся диск, собралась вся деревня.

Двадцать два двора. Мужчины, женщины, дети. Стояли полукругом, молча, с одинаковым выражением на лицах — смесь недоверия и осторожного любопытства. Кот, вышедший к колодцу, и тот, казалось, остановился посмотреть.

Глина поддалась рукам сразу. Вращение — медленное, неровное, рывками — всё равно делало то, что никакие руки не могли: создавало идеальную симметрию. Сергей обхватил влажный комок ладонями, надавил — и глина потянулась вверх, превращаясь в цилиндр. Чуть сжал сверху — появились стенки. Развёл руки — стенки раздались, и вот уже миска, ровная, тонкая, как будто отлитая в форме.

Двадцать секунд. Миска, на которую вчера уходил час.

— Матерь Богиня, — прошептала Марта, жена Гарольда. Перекрестилась ромбом.

— Это ж колдовство? — спросил кто-то из толпы. Голос настороженный, с дрожью.

— Это ремесло, — ответил Сергей, не отрывая рук от глины. — Круг вращается — глина принимает форму. Никакого колдовства. Только механика.

Слово «механика» он произнёс на русском — в местном языке такого понятия не было. Пришлось тут же подобрать аналог:

— Движение. Сила, приложенная с умом.

Гарольд протолкался вперёд, присел, заглянул под круг. Потрогал маховик, провёл пальцем по оси.

— Камень внизу крутится, — констатировал он. — Тяжёлый, потому крутится долго. Хитро. Кто тебя научил?

— Учитель в монастыре, — повторил Сергей свою легенду.

— Хороший монастырь, — буркнул Гарольд. — Надо б туда внуков отправить.

Тим, услышав это, просиял.

К концу первой недели Сергей вышел на темп, который казался ему приемлемым: сорок-пятьдесят предметов посуды в день. Не все — идеальные. Круг вибрировал, ось люфтила, маховик приходилось подкручивать каждые несколько минут. Из пятидесяти изделий до обжига доживали тридцать — остальные шли обратно в ком. Из тридцати обожжённых — двадцать-двадцать пять проходили контроль качества. Остальные — в отвал.

Но двадцать пять единиц качественной посуды в день — это было в десятки раз больше, чем ручная лепка. И качество — круговая посуда была ровнее, тоньше, изящнее — в другой лиге.

Параллельно он не забывал о кирпичах. Вторая печь — побольше, на основе первой, с улучшенной тягой — заработала на четвёртый день. В неё помещалось до пятидесяти кирпичей за обжиг. Два обжига в день — на рассвете загрузить, к полудню вынуть, загрузить снова, к ночи — вторая партия. Сто кирпичей в день. Не промышленный масштаб, даже близко. Но — начало.

Фэн помогал без просьб. Просто приходил на рассвете, молча брался за работу и уходил на закате. Таскал глину, месил её, носил воду, загружал печь. Его нечеловеческая выносливость и сила были бесценны. Сергей платил ему — медную монету в день, из своих скудных запасов. Фэн каждый раз брал монету с таким выражением, будто ему вручали орден.

— Никто раньше не платил, — сказал он однажды, тихо. Уши прижаты, хвост обмотан вокруг талии — поза уязвимости. — За еду работал. Или за то, чтобы не побили.

У Сергея сжались зубы. Но он ответил спокойно:

— У меня все получают плату за работу. Все.

Фэн посмотрел на него — снизу вверх, золотистыми лисьими глазами — и его уши медленно поднялись. Впервые.