Сергей Галактионов – Всемогущий инженер в обратном мире (страница 4)

— Рисую, — ответил Сергей.

Тим подошёл ближе, склонил голову набок, разглядывая линии на песке.

— Это чего? Дом?

— Водяное колесо.

— Чего?

Сергей усмехнулся. Он уже привык к этой реакции — любой разговор о чём-то, выходящем за рамки «посеял-вырастил-собрал-съел», вызывал у деревенских искреннее недоумение.

— Смотри, — он разровнял песок и начал рисовать заново, проще. — Вот ручей. Вода течёт, верно? Она течёт быстро и сильно. Эта сила пропадает впустую — вода просто утекает в озеро. А если поставить вот такое колесо…

Он нарисовал круг с лопастями.

— …вода будет толкать лопасти, колесо будет крутиться. Через вот эту ось — сюда — сила передаётся. И этой силой можно молоть зерно. Или качать воду. Или крутить точильный камень.

Тим смотрел на рисунок, наморщив лоб с такой силой, что конопатый нос сморщился.

— Само? — спросил он недоверчиво. — Без лошади? Без мужика, который крутит?

— Само. Вода делает работу вместо лошади.

Мальчишка присел на корточки, разглядывая чертёж. Потом поднял голову и посмотрел на Сергея — и в его глазах было то выражение, которое инженер знал лучше всего на свете: искра. Не понимания ещё — понимание придёт позже. Но искра интереса, любопытства, того самого «а что, если?..», которое двигает прогресс в любом мире.

— А ты покажи деду, — сказал Тим. — Дед умный, он поймёт.

— Покажу, — пообещал Сергей. — Но сначала мне нужно кое-что проверить.

Он провёл весь день у ручья.

Ручей назывался — он узнал это от вдовы Эдны — Звонкий, что было на удивление точным описанием. Неширокий, шага три-четыре в самом широком месте, но быстрый и полноводный. Вытекал из лесного родника в двух верстах от деревни и впадал в Срединное озеро, спускаясь по склону холма с перепадом высоты — Сергей измерил шагами и прикинул на глаз — около двух метров на протяжении последних ста. Вполне достаточно для нижнебойного водяного колеса.

Русло — каменистое. Сергей собрал образцы камней, разложил на берегу, изучая. Кварц — много, белый и розовый. Гранит — серый, крупнозернистый. И — то, что он искал — известняк. Бледно-серый, мягкий, легко царапающийся ногтем. Его было много, целые пласты по берегам.

— Есть, — сказал Сергей вслух и сжал кусок известняка в кулаке.

Известняк — это известь. Известь — это раствор. Раствор — это кладка. Кладка — это стены, печи, фундаменты, всё.

Он пошёл вдоль ручья вверх по течению, к лесу. Берега были глинистые — жирная, рыжая глина, плотная и пластичная. Идеальная для кирпичей. Сергей набрал горсть, размял в пальцах, проверяя текстуру. Мало песка — значит, жирная, при обжиге может потрескаться. Нужно добавлять песок вручную. Но сам материал — превосходный.

В голове разворачивалась цепочка: глина + песок + вода → формовка → сушка → обжиг → кирпич. Кирпич + известковый раствор → стена. Стена + крыша + фундамент → дом. Нормальный дом, не эта покосившаяся развалюха с дырявой соломенной крышей.

Но для обжига нужна печь. Для печи — камни и тот же раствор. Замкнутый круг? Нет. Первую печь можно сложить из камней на глиняном растворе — без извести, без кирпичей. Примитивно, ненадёжно, но для начала хватит. Обжечь в ней первую партию кирпичей, потом из этих кирпичей сложить нормальную печь, в ней обжечь известняк, получить известь, замесить настоящий раствор — и пошло-поехало.

Каждый шаг создаёт основу для следующего. Как в настоящем строительстве: нельзя класть стены без фундамента, нельзя ставить крышу без стен. Последовательность. Технологическая цепочка. Инженерное мышление.

Сергей вернулся в деревню к вечеру, грязный по колено, с карманами, полными образцов камней и глины, и с горящими глазами. Эдна посмотрела на него с тем выражением, которое он уже начал узнавать, — смесь подозрения и «парень тронулся».

— Ужинать будешь? — спросила она сухо.

— Буду. А потом мне нужно поговорить с Гарольдом.

Гарольд Мосс был старшиной деревни. Не по назначению сверху и не по выборам — просто потому, что был самым старым, самым опытным и самым рассудительным мужиком в Тихой Заводи. Когда нужно было решить, когда сеять, когда жать, куда гнать скотину и что делать с медведем, повадившимся таскать коз, — шли к Гарольду. Он решал. Не всегда правильно, но всегда — окончательно.

Сергей застал его за домом — Гарольд чинил забор. Вернее, пытался привязать перекосившуюся жердь к столбу верёвкой из лыка. Жердь не держалась, верёвка расползалась, и Гарольд негромко, но изобретательно ругался.

— Гарольд, — Сергей подошёл и без спроса подхватил жердь, удерживая её на месте. — Дай помогу.

Старик хмыкнул, но принял помощь. Вдвоём они закрепили жердь — криво, ненадёжно, и Сергей знал, что через неделю она снова упадёт, но сейчас не время это обсуждать.

— Гарольд, я хочу тебя кое о чём спросить. И кое-что предложить.

— Спрашивай.

— Где ближайший город? Как далеко? Что там можно купить и продать?

Гарольд выпрямился, потёр поясницу и посмотрел на Сергея с новым выражением. Не подозрение — скорее, переоценка. Крестьяне редко задают вопросы о торговле. Крестьяне пашут, сеют и молятся, чтобы урожай не сожрала саранча, и чтобы барон забрал не всё.

— Миллхейвен, — сказал он. — День пути на восток, по тракту. Городок торговый, на перекрёстке дорог. Ярмарка — каждые две седмицы. Купить — что хочешь, если деньги есть. Продать — тоже, если товар есть. А у тебя ни того ни другого, парень.

— Пока нет, — согласился Сергей. — Но будут. Расскажи мне о Миллхейвене. И о мире. Я… — он помедлил, подбирая слова, — я долго блуждал в лесу. Многое забыл. Или не знал.

Это было слабое оправдание, и Гарольд явно не до конца ему поверил. Но старик был из тех людей, которые предпочитают судить по делам, а не по словам. Парень работал, не жаловался, рану залечил, в доме не воровал — значит, заслуживает ответов на вопросы. Даже на странные.

Они сели на завалинку перед домом. Марта, не спрашивая, вынесла кувшин с квасом — мутным, кисловатым, но утоляющим жажду — и две глиняные кружки. Вечернее солнце садилось за озеро, расплавленным золотом разливаясь по воде.

И Гарольд начал рассказывать.

Мир был больше, чем деревня. Намного больше. И намного опаснее.

Континент Эларион — единственная известная суша в бескрайних морях. Может, за океанами есть другие земли, но никто не плавал так далеко и не возвращался обратно, чтобы рассказать. Четыре королевства делили континент: Вальдхайм на северо-западе — суровый, военный, с железными рудниками и тяжёлой кавалерией. Цзиньлун на востоке — богатый, торговый, утопающий в шёлке и интригах. Солантис на юге — благословенный Богиней Земли плодородными полями и виноградниками. И Нордхальм на северо-востоке — дикий, воинственный, разодранный на куски вечно враждующими ярлами.

— А мы — посерёдке, — Гарольд обвёл рукой горизонт. — Вроде Солантис, а на деле — ничьи. Солантийскому королевскому двору до нас дела нет, далеко мы. Барон Рэйвен — вот кто тут хозяин. Его земли — к северу отсюда, замок Равенхолл. Десять вёрст.

Он помрачнел при упоминании барона. Пальцы сжали кружку крепче.

— Подати дерёт три шкуры. Зерно, скот, ткань — половину забирает. А то и больше. Парней в дружину тащит — кого добром, кого силой. Девок… — Гарольд осёкся, скулы напряглись. — Тоже тащит. Кто поперёк скажет — тому плеть. Или петля.

Сергей слушал молча, запоминая. Феодальная система в чистом виде: барон — мелкий тиран, которому до крестьян дела нет, пока они платят. Знакомая картина по учебникам истории, только в учебниках она не пахла гнилой соломой и страхом.

— А над бароном — кто?

— Граф Остерман. Его сюзерен. Но граф далеко, в Санхейвене, при дворе королевы. Ему до Рэйвена и дела нет, пока тот присылает свою долю наверх.

Вертикаль власти. Крестьяне кормят барона. Барон — графа. Граф — королеву. И каждый уровень отщипывает свой кусок, а на дно — крестьянам — не достаётся ничего.

— Расскажи про расы, — попросил Сергей, делая вид, что это для него не новость, а просто — уточнение. — Эльфы, зверолюди. Они… везде живут?

Гарольд покосился на него — вопрос, видимо, был из разряда тех, которые не задают. Все и так знают. Но ответил.

— Эльфы — в Большом лесу. То есть в Сильваноре, если по-ихнему. Между нами и Солантисом. Древний народ, себе на уме. К людям относятся… — он поморщился, подыскивая слово, — …снисходительно. Как мы — к детям малым. Живут долго, века считают, как мы — годы. Торгуют мало, воюют реже. Есть среди нас полукровки — ну, ты видел Аэлу.

Аэла — та самая эльфийка с заострёнными ушами, которую Сергей видел в первый день. Оказалось, не полноценная эльфийка — полуэльф, четвертькровка. Мать — человек, бабка — полуэльф, прабабка — настоящая эльфийка из Сильванора, ушедшая жить к людям. Аэла жила в деревне всю жизнь, работала травницей и знахаркой. К ней ходили с болячками — и она знала травы, которых больше никто не знал.

— Зверолюди — их, бывает, терианами кличут — они разные, — продолжал Гарольд. — Волчьи, лисьи, кошачьи, медвежьи. Есть птичьи, да те редко попадаются. Живут везде, да только… — он понизил голос, хотя рядом никого не было. — Живётся им несладко. Многие — рабы. В Цзиньлуне — там получше, лисий народ при дворе бывает, купцы среди них есть. А в Вальдхайме и у нас в Солантисе — зверолюда продать да купить можно, как скотину. Законы позволяют.