Сергей Галактионов – Всемогущий инженер в обратном мире (страница 3)
Но если подумать…
— Строить, — сказал он. — Я умею строить.
Гарольд хмыкнул. Строить здесь умел каждый мужик — взял топор, нарубил брёвен, сложил стены. Что тут уметь?
— Ну строить так строить, — сказал он без энтузиазма. — Руки есть, спина есть — сгодишься. Поживёшь пока у вдовы Эдны — у неё сарай пустой стоит. За еду отработаешь.
Сергей кивнул. Внутри него уже работал другой процесс — тот самый, который запускался каждый раз, когда он приходил на новую стройку. Оценка. Планирование. Проектирование.
Он посмотрел на стены дома Гарольда. На очаг без дымохода. На земляной пол. На окна без стекла.
«Я могу это исправить», — подумал он. — «Всё это. Я знаю как. Я двадцать один год жил в мире, который тысячу лет совершенствовал искусство строить. У меня в голове — знания, которые здесь стоят больше золота».
Но потом он одёрнул себя. Сначала — выжить. Потом — окрепнуть. Потом — осмотреться, понять, как устроен этот мир. И только потом — менять его.
Шаг за шагом. Кирпич за кирпичом.
Как настоящий инженер.
Следующие три дня Сергей провёл в полузабытьи. Тело было слабее, чем он думал: рана на руке воспалилась, поднялся жар, и он то проваливался в горячечный сон, то выныривал обратно, обнаруживая себя на соломенном тюфяке в сарае вдовы Эдны. Эдна — тощая, жилистая женщина неопределённого возраста с вечно поджатыми губами — ухаживала за ним не из милосердия, а из практичности: если парень выживет — отработает. Если помрёт — заберёт его одежду. И то и другое её устраивало.
Она приносила ему отвар из каких-то трав — горький, вяжущий, от которого сводило язык. Но жар начал спадать на второй день, а к вечеру третьего Сергей смог сесть и съесть миску каши без того, чтобы всё вернулось обратно.
Лёжа в полутьме сарая, он думал. Собирал информацию по крупицам — из обрывков разговоров за стеной, из памяти тела, из собственных наблюдений.
Мир назывался — Сергей ухватил это слово из разговора двух деревенских баб у колодца — Эларион. Континент Эларион. Маленький, по земным меркам, кусок суши, окружённый морями. Четыре королевства делят его между собой, и ни одно не может одолеть остальные. Войны, перемирия, снова войны — бесконечный средневековый цикл.
Деревня Тихая Заводь находилась на берегу большого озера — Срединного озера — в самом центре континента. Формально это была территория королевства Солантис, южного и самого богатого. Но «формально» здесь означало примерно то же, что «теоретически» на совещании у заказчика — никакого практического значения. Власть Солантиса сюда не дотягивалась. Реальная власть принадлежала местному барону — тому самому Виктору Рэйвену, чьё имя заставляло память тела сжиматься от страха.
И были здесь не только люди. Это Сергей выяснил на третий день, когда достаточно окреп, чтобы выйти из сарая и пройтись по деревне.
Он стоял у колодца, щурясь от яркого утреннего солнца (одного солнца — это он отметил с облегчением; по крайней мере, тут не два светила и не фиолетовое небо), когда мимо прошла… девушка? Женщина? Существо?
Она была высокой и худой, в простом платье, с корзиной на спине. Длинные уши — заострённые, как кончики ножей — торчали из-под платка. Кожа — бледная, почти белая, с лёгким зеленоватым оттенком. Глаза — большие, раскосые, цвета весенней листвы.
Эльфийка.
Она прошла мимо Сергея, не удостоив его взглядом. Деревенские тоже не обратили на неё внимания — привыкли.
А потом, через час, с поля вернулся работник — и у него на голове были рыжие лисьи уши. Не накладные. Настоящие. Живые, подвижные — они поворачивались на звуки, прижимались от ветра. Из-под рубахи выглядывал кончик пушистого хвоста.
Зверочеловек. Лисий. Вулпин — слово всплыло из памяти тела так же естественно, как названия деревьев или ругательства.
Сергей стоял у колодца, смотрел на лисьего парня, грузившего мешки на телегу, и чувствовал, как последние остатки «а может, это просто бред от температуры» растворяются в утреннем воздухе.
Другой мир. По-настоящему.
С эльфами, зверолюдьми и бог знает чем ещё.
Он зачерпнул воды из колодца, напился и вернулся к сараю. Сел на пороге, прислонился спиной к стене и стал смотреть на деревню — на покосившиеся дома, на размытые тропинки, на людей (и не-людей), живущих в грязи, болезнях и бедности.
И в его голове — той части, которая навсегда осталась инженером — начал вырисовываться чертёж.
Пока ещё смутный. Пока ещё без масштаба и размеров. Но — чертёж.
«Водяное колесо», — подумал он, глядя на ручей, впадающий в озеро в ста метрах от деревни. — «Течение достаточное. Перепад высот — метра полтора-два. Если сделать отвод, поставить колесо — можно крутить жернова. Или привод для мехов кузнечных».
«Кирпичи», — подумал он, глядя на глинистый берег озера. — «Глина есть. Песок — в ручье. Печь для обжига — дело трёх дней, если знать как. А я знаю как».
«Известь», — подумал он, вспоминая белые камни в русле ручья. — «Известняк. Обжечь — получится негашёная известь. Залить водой — гашёная. Смешать с песком и глиной — простейший раствор. Не портландцемент, конечно, но римляне две тысячи лет назад строили акведуки из подобной смеси, и они до сих пор стоят».
Идеи текли рекой — быстрее, чем он мог их обрабатывать. Двадцать один год инженерного образования и практики. Всё, что он знал. Всё, чему учился. Всё, что читал — от учебников по сопромату до статей в Википедии о средневековых технологиях, которые он листал от скуки в метро.
В том мире он был одним из тысяч инженеров. Хорошим — но одним из тысяч.
В этом мире он был единственным.
«Шаг за шагом», — напомнил он себе. — «Кирпич за кирпичом. Сначала — встань на ноги. Потом — покажи, что умеешь. Потом…»
Он не знал, что будет потом. Но впервые за три дня в этом чужом теле, в этом чужом мире, посреди грязной деревни, от которой несло навозом и безнадёгой, Сергей Волков — бывший инженер-строитель из Воронежа — почувствовал нечто, похожее на азарт.
Он посмотрел на свои руки — чужие, худые, с длинными пальцами.
«Ничего», — подумал он. — «Эти руки тоже научатся строить».
Над озером поднималось солнце. Новый мир ждал.
Глава 2: Новый мир — старые проблемы
Неделя в деревне Тихая Заводь научила Сергея трём вещам.
Первое: тело, которое он получил, было выносливее, чем казалось. Стоило ему начать нормально есть и пить — пусть даже водянистую кашу и жёсткий хлеб, — как молодой организм рванул в восстановление с жадностью, поразившей его самого. Рана на предплечье затянулась вдвое быстрее, чем он рассчитывал. Мышцы, иссушённые голодом, наливались силой с каждым днём. К исходу недели он мог работать наравне с местными мужиками — рубить дрова, таскать воду, копать огород — и не падать к вечеру замертво. Тело было молодым, лет девятнадцать-двадцать, и оно хотело жить.
Второе: память прежнего хозяина была ненадёжной, как старая флешка. Информация всплывала рывками, обрывками, без системы. Иногда Сергей знал слово раньше, чем его произносили — язык сидел глубоко, на уровне рефлексов, и к концу недели он говорил почти свободно, лишь изредка спотыкаясь на незнакомых понятиях. Но события жизни прежнего владельца тела оставались мутными: пожар, бегство, страх, боль — и ничего конкретного. Ни имени семьи, ни названия деревни, ни подробностей того, что случилось. Только липкий, тошнотворный ужас при слове «Рэйвен».
Третье, и самое главное: этот мир был богаче и сложнее, чем показалось в первый день.
Сергей усвоил привычку вставать с рассветом. Не из трудолюбия — хотя и из него тоже — а потому что рассвет над Срединным озером стоил того, чтобы ради него оторвать голову от соломенного тюфяка.
Озеро было огромным. Противоположного берега не видно — только бесконечная гладь воды, в которой тонуло небо. На рассвете поверхность становилась розовой, потом золотой, потом — ослепительно-синей, такой яркой, что глазам было больно. Над водой поднимался туман — тонкий, серебристый, словно кто-то рассыпал по озеру горсть паутины. И в этом тумане, если смотреть очень внимательно, можно было различить далёкие силуэты — рыбацкие лодки, крошечные, как щепки.
В то утро — восьмое в его новой жизни — Сергей сидел на берегу и рисовал.
Не на ватмане, конечно. Ватмана здесь не было. И карандашей не было. И линеек, угольников, транспортиров — ничего из того набора, который сопровождал его всю профессиональную жизнь. Вместо этого — палка и мокрый песок.
Но чертёж есть чертёж, на чём бы он ни был выполнен.
На песке проступала схема деревни. Грубая, без масштаба, но точная в пропорциях — глазомер у Сергея был профессиональный, и за неделю он обошёл каждый двор, каждую тропинку, измеряя шагами расстояния и запоминая углы.
Двадцать два дома. Колодец. Ручей, впадающий в озеро. Поля — к северу от деревни, на пологом склоне. Лес — с юга и запада. Дорога — если можно назвать дорогой разбитую колею — уходила на восток, в сторону ближайшего города.
Рядом со схемой деревни Сергей рисовал другое — то, что видел в своей голове.
Водяное колесо. Печь для обжига. Канал для отвода воды.
— Чего это ты?
Сергей обернулся. За его спиной стоял мальчишка лет двенадцати — конопатый, босоногий, с копной соломенных волос. Тим, внук Гарольда. За неделю Сергей запомнил всех жителей деревни, но Тим запомнился первым — любопытный, вездесущий и совершенно бесстрашный, как все мальчишки его возраста в любом мире.