Сергей Галактионов – Всемогущий инженер в обратном мире (страница 2)
Лес вокруг жил своей жизнью. В кронах перекликались птицы — их голоса были незнакомыми, ни одного он не мог узнать. Где-то далеко прокричал кто-то — или что-то — низким, протяжным голосом, от которого волосы на затылке встали дыбом. Под ногами шуршала мелкая живность — Сергей мельком заметил ящерицу, метнувшуюся в траву, и она показалась ему слишком крупной и слишком синей для обычной ящерицы.
Ручей нашёлся минут через десять. Тонкий, прозрачный, бегущий по камням, покрытым тем же светящимся мхом. Вода выглядела чистой — по крайней мере, чище, чем то, что текло из крана в его воронежской квартире.
Сергей упал на колени у ручья и стал пить. Жадно, долго, захлёбываясь. Вода была ледяной и сладковатой, с лёгким минеральным привкусом. Он пил, пока желудок не свело судорогой, потом остановился, отдышался и выпил ещё.
Потом он посмотрел на своё отражение в воде.
Молодое лицо. Худое, осунувшееся, с запавшими щеками и тёмными кругами под глазами. Но под слоем грязи и истощения проступали черты — резкие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. Глаза — серо-зелёные.
Те же глаза. Его глаза.
Единственное, что осталось от Сергея Волкова в этом чужом теле.
Он долго смотрел на своё отражение. Потом плеснул водой в лицо, смывая грязь и кровь, размотал повязку на левом предплечье — рана оказалась неглубокой, но воспалённой — промыл её и перевязал заново, оторвав полосу от подола рубахи.
— Ладно, — повторил он своё новое заклинание. — Ладно. Что мы имеем. Чужой мир. Чужое тело. Ни еды, ни инструментов, ни людей. Лес, ручей, тряпьё на теле. Прекрасно. Просто прекрасно.
Он снова прислушался. И на этот раз услышал другое — не птиц и не зверей. Стук. Ритмичный, глухой, далёкий. Топор. Кто-то рубил дерево. А где рубят деревья — там люди.
Или не люди, напомнил он себе, вспоминая золотые листья и светящийся мох. В этом мире «люди» — понятие, вероятно, растяжимое.
Он пошёл на стук.
Лес редел постепенно. Древние исполины с бордовой корой уступали место деревьям помельче — уже более привычным глазу, похожим на дубы и вязы, только с чуть иным оттенком листвы. Подлесок густел, появились кусты с незнакомыми ягодами — мелкими, фиолетовыми, собранными в тяжёлые гроздья. Сергей остановился, посмотрел на них, и голод — зверский, скручивающий внутренности — едва не заставил его сорвать горсть. Но инженерная дисциплина взяла верх. Неизвестные ягоды в неизвестном мире. Нет.
Стук топора становился громче. К нему добавились голоса — человеческие, или очень похожие на человеческие. Мужские, грубые, с незнакомым говором.
Сергей остановился за толстым стволом на краю леса и осторожно выглянул.
Деревня. Маленькая — дворов пятнадцать-двадцать, разбросанных по пологому склону холма. Дома — бревенчатые, одноэтажные, с соломенными крышами и маленькими оконцами, затянутыми чем-то мутным — бычьим пузырём? Никакого стекла. Между домами — утоптанные тропинки, перемешанные с грязью. Огороды, обнесённые кривыми заборами из жердей. Несколько тощих коз и свиней бродили свободно. В центре деревни — колодец с деревянным журавлём.
Всё это Сергей отметил за секунды — привычка инженера оценивать конструкции на лету. Дома построены примитивно: брёвна не калиброваны, швы между ними забиты мхом и глиной, крыши сидят криво, дымоходов нет — дым выходит через отверстие в крыше. Фундаментов нет — брёвна лежат прямо на камнях. Через три-пять лет нижние венцы сгниют.
На околице двое мужчин рубили дерево. Третий обтёсывал бревно. Все трое — в таком же тряпье, как на Сергее, только чуть поновее. Лица — обветренные, тёмные от загара и грязи. Бороды. Руки — грубые, как наждак.
Крестьяне. Самые настоящие средневековые крестьяне.
Сергей несколько минут наблюдал, собирая информацию. Инструменты — примитивные: топоры с железными головками, но грубой ковки. Одежда — домотканая, некрашеная. Обувь — лапти или кожаные обмотки. Оружия не видно. Скотины мало. Деревня бедная, даже по средневековым меркам.
И ещё — язык. Мужчины переговаривались, и Сергей с удивлением обнаружил, что понимает их. Не полностью — как будто слушаешь очень сильный диалект знакомого языка. Отдельные слова ускользали, но общий смысл был ясен.
— …до темна управиться… — бормотал один, замахиваясь топором.
— …толку-то, всё равно ярмарка… не повезём… — отвечал второй.
— …барон опять людей пришлёт… подати…
Тело помнило язык. Память прежнего хозяина — того парня, чьё место занял Сергей — хранила язык, обрывки знаний, смутные образы. Они всплывали на периферии сознания — неясные, как сон, но достаточные, чтобы ориентироваться.
Сергей вышел из-за дерева.
Мужчины заметили его не сразу. Первым обернулся тот, что обтёсывал бревно, — пожилой, с кустистыми бровями и обвислыми усами. Он прищурился, потом нахмурился.
— Эй! — окликнул он. — Ты кто такой?
Двое других перестали рубить и обернулись. Топоры — в руках, это Сергей отметил машинально.
— Путник, — сказал Сергей. Слово пришло само — из памяти тела. — Заблудился в лесу. Ранен.
Он вышел полностью на открытое пространство, стараясь двигаться медленно и не делать резких движений. Выставил руки — пустые ладони, жест, который во все времена и во всех мирах означает одно и то же.
Пожилой крестьянин оглядел его с ног до головы. Взгляд задержался на кровавой повязке, на худом лице, на одежде — такой же крестьянской, как и его собственная.
— Из каких мест?
Сергей напрягся. Тело подсказало — но смутно, обрывками. Образ деревни, далёкой, за лесом. Пожар. Крики. Бегство.
— Из-за леса, — сказал он и не соврал. — Деревня сгорела.
Это тоже пришло из памяти тела — горький, дымный образ, полный ужаса и боли. Прежний хозяин бежал от чего-то. Бежал через лес и не добежал.
Пожилой крестьянин помрачнел. Переглянулся с остальными. Потом кивнул.
— Бывает, — сказал он коротко. — Барон Рэйвен шалит, что ли? Или разбойники?
Сергей не знал, но память тела отозвалась тупой болью при имени «Рэйвен».
— Разбойники, — сказал он. И снова — почти не соврал.
Пожилой крестьянин воткнул топор в бревно, подошёл ближе. Посмотрел на рану.
— Задело? Паршиво выглядишь, парень. Как звать?
Мгновенная заминка. Память тела подсказала имя — чужое, непривычное. Но Сергей отверг его. Если уж начинать новую жизнь…
— Сергей, — сказал он.
Пожилой крестьянин слегка приподнял бровь — имя прозвучало необычно для его уха. Но переспрашивать не стал.
— Меня зовут Гарольд, — сказал он. — Гарольд Мосс. Это деревня Тихая Заводь. Входи, парень. Накормим чем есть, а там поглядим.
Он повернулся и зашагал к деревне, не оглядываясь. Двое других крестьян проводили Сергея настороженными взглядами, но враждебности в них было не больше, чем обычной деревенской подозрительности к чужакам.
Сергей пошёл за Гарольдом.
Деревня вблизи выглядела ещё хуже, чем издали. Сергей, привыкший видеть конструкции профессиональным взглядом, машинально каталогизировал дефекты: дома перекошены, крыши протекают (судя по пятнам на стенах), двери не подогнаны — щели в палец толщиной. Ни одного каменного строения. Никакой дренажной системы — дождевая вода стекала прямо по улице, превращая её в болото. Выгребных ям — и тех не было: свиньи бродили среди людей, и запах стоял соответствующий.
«Десятый век», — подумал Сергей, вспоминая лекции по истории архитектуры. — «Может, одиннадцатый. До водопровода тут — как до Луны. До нормальной канализации — ещё дальше».
Гарольд привёл его к дому — одному из самых крепких в деревне, что, впрочем, было относительным комплиментом. Внутри — полутьма, земляной пол, грубый стол, лавки, очаг с тлеющими углями. Пахло дымом, варёной репой и чем-то кислым — квашеной капустой или закисшим молоком.
— Марта! — позвал Гарольд. — Покорми парня.
Из-за занавески — грубой холстины, отделявшей жилую часть дома от чего-то вроде кладовки — вышла женщина. Круглолицая, с усталыми глазами и натруженными руками. Жена Гарольда — Сергей понял это по привычной, не требующей слов координации их движений. Она окинула гостя взглядом, кивнула и молча поставила перед ним глиняную миску.
Каша. Серая, жидкая, из какой-то крупы — не гречка, не пшено. Что-то местное. Сверху — кусок чёрствого хлеба, тёмного и тяжёлого, как кирпич.
Сергей ел медленно, хотя голод кричал — быстрее, быстрее, быстрее! Он заставлял себя жевать тщательно — желудок, пустой неизвестно сколько дней, мог взбунтоваться от резкой нагрузки. Каша была безвкусной и водянистой, хлеб — с привкусом отрубей и чего-то горьковатого, но это было самое вкусное, что он ел в жизни. В обеих жизнях.
Гарольд сел напротив. Рядом, привлечённые любопытством, появились другие жители — осторожно, по одному, заглядывая в дверь и тут же делая вид, что шли мимо.
— Далеко ли твоя деревня? — спросил Гарольд.
— За Большим лесом, — ответил Сергей. Память тела подсказывала — тот лес, через который он полз, местные звали Большим. Или Старым. Оба слова всплывали одинаково.
Гарольд покачал головой.
— Далеко забрёл. От Большого леса до нас — два дня пути. Как добрался живым? Там и волки, и хуже волков…
— Повезло, — коротко ответил Сергей.
— Что умеешь? — Гарольд задал главный вопрос — практичный, крестьянский. В деревне каждый рот должен себя оправдывать.
Сергей задумался. Что он умеет? В реальном мире — проектировать здания, рассчитывать нагрузки, читать чертежи, работать с AutoCAD. Здесь — ничего из этого не применимо. По крайней мере, не напрямую.