Сергей Галактионов – Всемогущий инженер в обратном мире (страница 36)

— Две недели, — сказала она. — Ни днём больше.

В ту ночь Сергей не спал.

Он сидел за столом, при свете свечи, и рисовал. Чертёж стекольной печи. Чертёж водяных мехов. Чертёж формы для стеклянных листов. Чертёж арбалета — улучшенной конструкции, со стальной дугой, если удастся добыть сталь.

Юки принесла ему чай — горький травяной отвар, который она заваривала из каких-то лесных трав. Поставила кружку рядом с чертежом. Молча. Потом — не уходя — села на пол, у его ног, подобрав колени и обхватив их руками. Её белый хвост обвился вокруг ног, кончик подрагивал.

— Сергей-сама, — прошептала она. — Они… вернутся?

— Да, — он не стал врать. Юки — хрупкая, маленькая, вечно испуганная Юки — заслуживала правды.

— Они… убьют нас?

— Нет, — ответил он. И это — не было ложью. — Нет, Юки. Не позволю.

Она молчала. Потом — тихо, почти неслышно:

— Я не хочу обратно. В клетку. Лучше… лучше умереть.

Сергей отложил уголёк. Посмотрел на неё — на маленькую фигурку на полу, на белые волосы, на прижатые ушки, на фиолетовые глаза, в которых стоял страх — древний, глубинный, первобытный страх существа, знающего, что такое клетка.

Он опустился на пол рядом с ней. Не обнял — знал, что Юки ещё не готова к прикосновениям, кроме случайных. Просто — сел рядом. Плечом к плечу.

— Юки. Послушай меня. Никто — ни Рэйвен, ни его люди, ни кто-либо другой — не заберёт тебя отсюда. Ты — свободный человек. Ты — часть этого места. И это место — я защищу. Стенами, оружием, чем угодно. Но — защищу. Обещаю.

Она молчала. Потом — повернулась к нему, и на её лице — бледном, кукольном, с огромными фиолетовыми глазами — было выражение, которое он видел впервые. Не страх. Не покорность. Не благодарность.

Вера. Чистая, абсолютная, детская вера.

— Я верю вам, — прошептала она. — Сергей-сама. Я… верю.

И замурчала. Тихо, ровно, прижавшись плечом к его плечу — осторожно, будто боясь, что он отстранится.

Он не отстранился.

Они сидели так — инженер и маленькая белая кошка — на полу, в свете свечи, пока мурчание не стало ровным и сонным, и Юки не уснула, привалившись к его плечу. Сергей осторожно — очень осторожно — переложил её на тюфяк, накрыл одеялом. Она не проснулась. Только мурчание стихло — медленно, как затухающий огонёк.

Он вернулся к столу. К чертежам.

За стеной — шорох на крыше. Кира. Слушает. Охраняет.

За окном — луна над озером. Серебристая, холодная, чужая.

Где-то на севере — барон Виктор Рэйвен сидел в своём замке и планировал уничтожение ремесленника, который посмел сказать ему «нет».

А ремесленник — сидел за столом и рисовал стекольную печь. Потому что инженер не убегает и не сдаётся. Инженер — строит.

Свеча горела ровно. Уголёк скрипел по бересте. Линии ложились точно — как рельсы. Параллельные. Выверенные. Безупречные.

Чертёж будущего.

Глава 9: Наёмница с Востока

Стекольную печь Сергей построил за шесть дней. Не потому что торопился — хотя торопился отчаянно, — а потому что знал каждый кирпич, каждый угол, каждый сантиметр этой конструкции. Чертёж жил в его голове задолго до того, как лёг на бересту.

Печь была особенной. Не похожей ни на одну из тех, что он строил раньше.

Двойные стенки — внутренняя из огнеупорного кирпича, обожжённого при максимальной температуре, внешняя — из обычного, с воздушной прослойкой между ними. Теплоизоляция. Принцип термоса — жар остаётся внутри, не рассеиваясь. Камера сгорания — глубокая, узкая, с колосниковой решёткой из каменных брусков, через которую подавался воздух.

И — главное — мехи.

Водяное колесо на ручье — третье, построенное Сергеем в этом мире — крутило кулачковый вал. Вал давил на два кожаных меха — огромных, сшитых из бычьих шкур, купленных у Томаса за серебряный. Мехи сжимались и разжимались поочерёдно, гоняя воздух через глиняную трубу в камеру сгорания. Непрерывный, мощный поток.

Результат — температура в печи поднялась за тысячу градусов. Может быть — за тысячу сто. Без термометра Сергей определял по цвету: раскалённые стенки камеры светились жёлто-оранжевым — и это означало, что порог пройден.

Стекло.

Кварцевый песок — из ручья, мелкий, белый, промытый и просушенный. Сода — её не было, но Сергей вспомнил, что древние египтяне использовали натрон, а натрон можно заменить поташом — карбонатом калия из древесной золы. Той же золой, которой он делал глазурь, только в других пропорциях. И известь — её было вдоволь.

Семьдесят частей песка. Пятнадцать — поташа. Пятнадцать — извести. Засыпать в тигель — глиняный горшок, обожжённый до каменной твёрдости, — и поставить в печь.

Первая плавка — провал. Смесь спеклась, но не расплавилась — температуры не хватило. Сергей увеличил подачу воздуха, нарастив мехи и расширив трубу.

Вторая плавка — частичный успех. Смесь расплавилась, но тигель треснул, и стеклянная масса вытекла на дно печи, застыв бесформенной лужей. Стекло, впрочем, было — зеленоватое, мутное, с пузырьками, но стекло.

Третья плавка — удача.

Тигель выдержал. Стеклянная масса — расплавленная, жёлто-оранжевая, светящаяся, как жидкое солнце — послушно легла в форму. Форму Сергей сделал из обожжённой глины — плоскую, прямоугольную, смазанную маслом, чтобы стекло не прилипло. Залил. Разровнял — железной полосой, раскалённой, чтобы не застывала масса. И оставил остывать.

Медленно. Очень медленно. Если остудить быстро — стекло треснет от внутренних напряжений. Сергей накрыл форму глиняными крышками, оставив остывать на двенадцать часов. И ушёл спать — хотя сон был нервным, рваным, полным тревоги.

Утром он снял крышки.

Лист стекла лежал в форме — прямоугольный, размером с ладонь в длину и в две ладони в ширину. Толстый — почти в палец. Неровный — с волнами, с утолщениями по краям. Зеленоватый — примеси железа в песке давали цвет. С пузырьками — десятками мелких пузырьков, вмурованных в толщу.

Не оконное стекло. Не витраж. Не зеркало.

Но — стекло. Прозрачное. Через него можно было видеть — мутно, искажённо, как через толщу воды, — но видеть. Солнечный свет проходил насквозь, играя зелёными бликами.

Сергей поднял лист на вытянутых руках. Посмотрел через него на небо. Небо было зелёным и дрожащим, как во сне.

— Получилось, — сказал он вслух. И засмеялся. Стоял один, у печи, в шесть утра, с куском кривого зелёного стекла в руках — и смеялся, как ненормальный.

Тим, прибежавший на смех (мальчишка обладал сверхъестественной способностью оказываться рядом с каждым важным событием), уставился на стекло круглыми глазами.

— Это… это же… — он не мог найти слов. Протянул руку, коснулся пальцем — и отдёрнул, будто стекло было заколдованным. — Сквозь него видно!

— Видно, — подтвердил Сергей.

— Это магия?

— Нет, Тим. Это песок, зола и огонь. Никакой магии.

Тим смотрел на стекло — и в его конопатом лице, в широко раскрытых глазах, было то же выражение, что у Сергея в тот день, когда он впервые увидел, как солнце встаёт над Срединным озером. Изумление. Чистое, незамутнённое, детское изумление перед чудом.

— Научишь? — спросил Тим. Как всегда.

— Научу, — ответил Сергей. Как всегда.

За следующую неделю он выплавил двенадцать листов стекла. Качество росло — медленно, но неуклонно. Каждая плавка — урок: чуть больше поташа — стекло светлее; чуть дольше варить — меньше пузырьков; чуть медленнее остужать — меньше трещин.

К десятому листу Сергей добился приемлемого результата: стекло было ровнее, тоньше (в полпальца вместо пальца), прозрачнее — всё ещё зеленоватое, но через него можно было различить лица и предметы. Не идеал, но — в мире, где окна затягивали бычьим пузырём или промасленной тканью — это была революция.

Софи подсчитала потенциальную выручку и побледнела.

— Двенадцать листов, — сказала она, постукивая палочкой по дощечке. — По пять серебряных за лист — минимальная цена, учитывая, что привозное стекло из Цзиньлуна стоит восемь-десять. Итого — шестьдесят серебряных. Три золотых. За одну неделю.

— А если наладить непрерывное производство? — спросил Сергей. — Двадцать листов в неделю?

— Сто серебряных. Пять золотых. В неделю. — Софи посмотрела на него поверх дощечки. Зелёные глаза — широкие. — Господин Сергей, это… это больше, чем годовой доход мелкого барона. В неделю.

— Я знаю.

— Вы понимаете, что это значит?

— Что мне нужно больше песка и больше золы?

— Что вы станете мишенью. — Софи поставила дощечку на стол. Её голос был серьёзным — без полу-улыбки, без деловой невозмутимости. Серьёзным, как удар молотка по наковальне. — Деньги привлекают внимание. Много денег — много внимания. Рэйвен уже хочет вас уничтожить. Когда узнает о стекле — захочет вдвойне. Или — захочет подчинить. Что хуже.