Сергей Галактионов – Всемогущий инженер в обратном мире (страница 31)

— Свободный ремесленник. Гончар и строитель.

— Основание для приобретения надела?

Сэр Ричард ответил — формула, видимо, была стандартной:

— Добровольная передача по праву владельца, с сохранением вассальных обязательств перед графом Остерманом. Покупатель принимает на себя подати, повинности и ответственность за крепостных, привязанных к наделу.

Коллинз писал. Перо — настоящее гусиное перо, обмакиваемое в чернила — скрипело по пергаменту. Софи стояла рядом и читала через его плечо, проверяя каждую строку. Магистрат покосился на неё — с раздражением, которое быстро сменилось уважением, когда Софи указала на ошибку в написании суммы.

— Пять золотых, а не пятьдесят серебряных, — сказала она невозмутимо. — Это разные суммы. Двадцать серебряных — золотой. Пять золотых — сто серебряных. Вы написали пятьдесят.

Коллинз посмотрел на неё. Потом — на своё перо. Потом — исправил. Молча.

Сергей спрятал улыбку. Софи Виндмер — на страже каждого медяка. Бесценно.

Документ был составлен, подписан (Сергей — своим знаком, «С» в круге; Ричард — родовой печатью, потёртой, но легитимной; Коллинз — магистратской печатью Миллхейвена), скреплён воском и вручён Сергею.

Пергамент — тяжёлый, плотный, с запахом чернил и горячего воска — лёг в его руки, и Сергей почувствовал, как что-то сдвигается. Не снаружи — внутри. Как будто фундамент, который он закладывал все эти недели, наконец получил первый камень.

Земля. Его земля. С документом. С печатью. С правом.

Он — землевладелец.

Переезд начался на следующий день.

Сэр Ричард остался в Миллхейвене — «У меня дела с лекарем и с храмом Бога Знаний. Молиться буду — за тебя и за моих людей. Авось поможет». Он пожал Сергею руку — крепко, по-солдатски — и сказал:

— Береги их, парень. Они — хорошие люди. Просто — несчастные.

— Я их не подведу, — ответил Сергей.

Ричард посмотрел на него. Кивнул — медленно, с весом, как кивают люди, привыкшие оценивать обещания на вес крови.

— Верю, — сказал он. И ушёл.

Караван — если можно так назвать две телеги, одну лошадь, одного мула и семерых пеших — двигался вдоль берега озера по дороге, которую дорогой мог назвать только большой оптимист.

Сергей шёл впереди. Рядом — Кира, без плаща (здесь, вдали от города, прятаться не от кого), серебристые волосы на ветру, уши настороже. За ними — Фэн, ведущий мула с грузом. Потом — Софи, на телеге, с сундучком и дощечками. Юки — на второй телеге, среди корзин и мешков, свернувшись в клубок, спящая. Тим — бегущий то впереди, то сзади, то по обочине, как щенок, не способный идти прямо. Эдна — замыкающая, с выражением лица, ясно говорившим: «Если хоть один мешок упадёт — убью».

Колин и Дэрек остались в Тихой Заводи — управлять мануфактурой. Сергей оставил им подробные инструкции (записанные Софи, в трёх экземплярах), запас материалов на две недели и строгий наказ Эдны: «Если производство упадёт — я вернусь. И вы пожалеете, что родились». Колин побледнел. Дэрек перекрестился ромбом. Эдна кивнула — удовлетворённо.

Гарольд проводил их до околицы. Молча. На прощание — пожал Сергею руку. Крепко. Долго.

— Возвращайся, — сказал он. — Мельница без тебя… ну, крутится, конечно. Но без тебя — не то.

— Вернусь, — пообещал Сергей. — С кирпичами.

Гарольд хмыкнул. И — впервые на памяти Сергея — улыбнулся. Не ухмылка, не гримаса — настоящая, тёплая, стариковская улыбка.

Деревня на холме — та, что шла «в комплекте» с землёй — называлась Озёрный Камень.

Названия красивее, чем сама деревня, в этом мире встречались часто. Озёрный Камень мог бы с тем же успехом называться Грязная Дыра или Голодный Угол — оба варианта были бы точнее.

Они пришли к полудню. Деревня встретила их тишиной — нехорошей, настороженной тишиной, какая бывает, когда люди видят чужаков и прячутся. Сергей заметил движение за заборами — мелькнуло лицо, хлопнула дверь, залаяла собака.

— Олдрик! — позвал он. Имя старосты назвал ему Ричард. — Олдрик, выходи! Я — новый владелец земли. Пришёл поговорить.

Тишина.

Потом — скрип. Дверь ближайшего дома — самого крепкого, с менее дырявой крышей, чем у остальных — открылась. Вышел мужчина.

Олдрик был широк, как шкаф, и примерно такого же выражения лица. Лет сорока пяти, с тёмной обветренной кожей, с бородой, в которой застряли соломинки, и с глазами — маленькими, глубоко посаженными, настороженными. Не злыми — осторожными. Глаза человека, привыкшего ждать удара.

За ним — ещё люди. По одному, по двое, выглядывая из-за углов, из-за заборов. Женщины с детьми на руках. Мужчины — измождённые, в рваной одежде, босые, несмотря на осенний холод. Старики — двое или трое, сгорбленные, с потухшими глазами.

И — в самом конце — семья зверолюдей. Медвежьи, как говорил Ричард. Мужчина — огромный, под два метра, с бурыми ушами и массивными плечами, покрытыми короткой шерстью. Женщина — пониже, крепкая, с такими же ушами, но мягче, округлее. И девочка — лет семи-восьми, маленькая, с медвежьими ушками, торчащими из копны каштановых волос, и с круглыми испуганными глазами.

Они стояли отдельно. Не в толпе — за ней. На расстоянии. Как всегда.

Сергей посмотрел на них. На всех. На пятьдесят три пары глаз — испуганных, настороженных, пустых, безнадёжных. Глаз людей, которые привыкли, что каждый новый хозяин — хуже предыдущего.

И сделал глубокий вдох.

— Меня зовут Сергей Волков, — сказал он. Громко, чётко, так, чтобы слышал каждый. — Я купил эту землю у сэра Ричарда Олдвуда. С сегодняшнего дня — я ваш новый землевладелец.

Тишина. Абсолютная. Даже собака замолкла.

— По документу — вы крепостные. Привязаны к этой земле. Переходите ко мне вместе с ней.

Олдрик стиснул кулаки. Его челюсть напряглась. Мужчины за его спиной — переглянулись. Одна из женщин прижала ребёнка крепче.

— Но, — продолжил Сергей, — я не хочу крепостных.

Он помолчал. Дал словам осесть.

— Я пришёл не для того, чтобы забирать. Я пришёл строить. И мне нужны не рабы — мне нужны свободные люди. Работники. Партнёры.

Он достал из-за пазухи пергамент — не тот, что получил у Коллинза, а другой. Написанный им самой ночью, при свете лучины, под диктовку Софи, которая следила за правильностью формулировок.

— Это — вольная, — сказал Сергей. — Для каждого из вас. С сегодняшнего дня — вы свободны. Не крепостные. Свободные люди — мужчины и женщины. И зверолюди.

Он посмотрел на медвежью семью. Мужчина-урсин — стоял неподвижно, его огромные руки сжаты, глаза — чёрные, непроницаемые. Женщина — обнимала дочку. Девочка — прятала лицо в мать.

— Все, — повторил Сергей. — Без исключений.

Тишина длилась долго. Очень долго. Так долго, что Сергей услышал, как за его спиной Кира переступила с ноги на ногу — единственный звук в мёртвой тишине.

Потом Олдрик заговорил. Медленно. Осторожно. Как человек, который разминирует бомбу.

— Свободные, — повторил он. — Вольная. Бумага с печатью. И что потом?

— Потом — выбор, — ответил Сергей. — Каждый из вас может уйти. Куда хочет, когда хочет. Вольная даёт право на свободное перемещение. Никто вас не остановит.

Он сделал паузу.

— Или — вы можете остаться. Работать на меня — за плату. Медяк в день за работу, еда, крыша. Я буду строить здесь — дома, мастерские, стены. Мне нужны руки. Каждые руки — на вес золота. Но — это ваш выбор. Не принуждение. Выбор.

Олдрик смотрел на него. Долго. Его маленькие глаза — буравили, прощупывали, искали ложь. Ловушку. Подвох. Тридцать лет крепостного права научили его одному: если что-то звучит слишком хорошо — значит, жди удара.

— А подати? — спросил он. — Графу?

— Я плачу. Из своего кармана. Не ваша забота.

— А барон? Рэйвен? Он узнает, придёт. Что тогда?

— Тогда — я буду готов.

— Чем? — Олдрик обвёл рукой деревню — развалюхи, тощих коз, измождённых людей. — Этим? Против Рэйвена и его дружины?

— Не этим, — ответил Сергей. — Тем, что я построю. За стенами, которые я возведу. С оружием, которое я создам. С людьми, которых я обучу.

Он шагнул вперёд. Ближе к толпе. Ближе к Олдрику. Достаточно близко, чтобы видеть каждую морщину на его обветренном лице.

— Я — строитель, — сказал Сергей. — Это единственное, что я умею делать по-настоящему. Но это я умею хорошо. Я построил мельницу, которая мелет зерно без рук. Дом, в котором не дымит и не течёт. Материалы, которых в этих краях никто не видел. И это — только начало.

Он обвёл рукой холм, озеро, поля, лес.

— Здесь будет город. Не деревня — город. Со стенами, с мастерскими, с рынком, со школой. С домами, в которых тепло. С едой, которой хватит на всех. С законом, который защищает — а не грабит. Для людей, для зверолюдей — для всех, кто готов работать и жить свободно.