Сергей Галактионов – Тэцу то Сакура (страница 7)
После того вечера он попросил у Дзёана попробовать кисэру.
Бродяга ухмыльнулся. Набил чашечку — щепотка табака, маленькая, на тричетыре затяжки. Протянул. Масатака взял трубку — лёгкую, неожиданно изящную, с длинным бамбуковым мундштуком и металлическими наконечниками. Поднёс к губам. Втянул.
Дым ударил в горло, как кулак. Масатака закашлялся — страшно, задыхаясь, выронив кисэру, согнувшись пополам. Слёзы хлынули из глаз. Лёгкие горели. Он кашлял так, что казалось — вывернется наизнанку.
Дзёан хохотал.
— Все так в первый раз, — сказал он, когда Масатака наконец отдышался. — Все. Даже даймё. Табак не терпит спешки. Как женщина. Медленно, парень. Медленно.
Масатака попробовал снова. Медленнее. Осторожнее. Дым вошёл — горький, тёплый, странный. Не приятный. Но — интересный. Как будто тело узнало чтото, чего не знало раньше.
Он так и не пристрастился к табаку. Но кисэру запомнил — и много лет спустя, когда в походе ктонибудь раскуривал трубку, запах табачного дыма возвращал его в тот вечер: ирори, лицо Дзёана в полутьме, слово «танэгасима», и ощущение мира, который ломается, и нового мира, который встаёт из трещин, как росток изпод камня.
Дзёан ушёл через три дня. Куда — не сказал. Он из тех людей, у которых нет направления, только движение. Но перед уходом он сказал Масатаке:
— Ты — что? Дзидзамурай?
— Да.
— Отец служит Оде?
— Да.
— Значит, и ты будешь. Скоро. Вижу по глазам — не крестьянские у тебя глаза, парень. Крестьянин смотрит в землю. Ты смотришь на горизонт.
Он помолчал, потом добавил:
— Когда пойдёшь служить — помни одно. Верность — это не навсегда. Верность — это пока тебе позволяют быть верным. Когда господин перестаёт быть достоин верности — решать тебе. И жить с решением — тоже тебе.
— Мой отец говорит, что верность — это всё.
— Твой отец — хороший человек. Именно поэтому он в деревне с тремя тан земли, а не в замке.
Дзёан закинул на плечо свою котомку — фуросики, квадратный кусок ткани, в который японцы заворачивали вещи, связывая углы, — и ушёл по дороге, и Масатака смотрел ему вслед и думал: он не прав. Отец — хороший человек, и это не слабость. Это — кость.
Но слова Дзёана засели. Как заноза. Как тот привкус табачного дыма, который не уходил с языка до вечера.
Шестнадцать лет. Осень. Девятый месяц.
Отец слабел.
Это было видно — не сразу, не в один день, но неуклонно, как вода подтачивает камень. Рана от Окэхадзамы не заживала до конца — нога ныла, особенно в сырые дни, и отец прихрамывал всё заметнее. Кроме того — старая рана, ещё от Адзукидзаки, полученная задолго до рождения Масатаки: наконечник стрелы остался в бедре, врос в мышцу, и извлечь его не мог ни деревенский знахарь, ни даже лекарь из Киёсу, к которому мать однажды отвезла отца на повозке с сеном.
Масахидэ было сорок три. По меркам эпохи — немолод. По меркам воина — стар.
Однажды вечером, у ирори, отец сказал:
— В следующем месяце поедем в Киёсу. К управляющему Ямададоно. Я представлю тебя.
Масатака понял. Представить — значит передать место. Он, Масатака, заменит отца в ополчении клана Ода. Станет тем, кем был отец: дзидзамурай на службе. Полувоинполукрестьянин — нет, уже нет. Нобунага менял правила. Нобунага хотел, чтобы его воины были только воинами, не крестьянами. Он собирал их в гарнизоны, в замковые города, отрывал от земли. Хэйно бунри — разделение воинов и крестьян. Революция, о которой ещё никто не знал, что она революция.
— Ты пройдёшь гэмпуку, — сказал отец. — Церемонию совершеннолетия.
Гэмпуку. Масатака знал, что это, но не знал, каково это — проходить через это. Переход из мальчика в мужчину, из ребёнка — в воина. Другое имя. Другая причёска. Другая жизнь.
— Мне шестнадцать, — сказал он. — Не рано?
— Не рано. Я прошёл в пятнадцать. Нобунагасама прошёл в тринадцать. На войне рано не бывает.
— А поле? — спросила мать.
Она сидела в углу, чинила косодэ Хотару — локоть протёрся, ткань расползалась от старости. Игла в её пальцах двигалась ровно, но голос был напряжён.
— Поле останется, — сказал отец. — Хотару справится. И ты. И я, пока ноги держат.
— Когданибудь не будут держать, — сказала мать.
— Тогда — Хотару.
Хотару, которой было двенадцать, сидела в углу и слушала. Как всегда — молча. Как всегда — замечая всё.
— Я справлюсь, — сказала она.
Все повернулись к ней. Хотару смотрела прямо, без улыбки, без вызова. Просто факт: я справлюсь. Как говорят: вода мокрая. Небо высокое. Я справлюсь.
Масатака посмотрел на сестру и впервые увидел не ребёнка — человека. Маленького, тихого, несгибаемого.
О предстоящем отъезде он рассказал Юки на следующий день.
Они сидели на веранде хайдэн. Осень. Девятый месяц — цукими, «любование луной». Полная луна стояла над горами, огромная, жёлтая, как фонарь. На веранде — поднос с данго, маленькими круглыми рисовыми шариками, уложенными пирамидкой, и пучок мискантовой травысусуки в вазе. Подношение луне. Старый обычай, древнее самураев, древнее буддизма, уходящий корнями в те времена, когда люди молились луне о хорошем урожае, и луна иногда слушала.
— Я еду в Киёсу, — сказал Масатака. — Гэмпуку. Потом — служба.
Юки молчала. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на луну. Лунный свет лежал на её лице — белый, холодный, красивый.
— Когда? — спросила она наконец.
— Через месяц.
— Надолго?
— Не знаю. Может быть... — он не договорил. Потому что «может быть» могло означать что угодно. Может быть, навсегда. Может быть, до первой стрелы.
Юки протянула руку и взяла данго с подноса. Откусила. Пожевала. Проглотила. Совершенно обыденный жест — но Масатака видел, как подрагивают её пальцы.
— Я буду ждать, — сказала она.
— Юки...
— Я буду ждать, — повторила она. — Это не просьба. Не обещание. Это факт. Я буду здесь. Святилище будет здесь. Лисы будут здесь. — Она помолчала. — Приходи, когда сможешь.
Масатака хотел сказать: я вернусь. Я обязательно вернусь. Я обещаю. Но слова застряли — потому что отец учил его: не обещай того, что не в твоей власти. Жизнь на войне — не в твоей власти. Стрела не спрашивает, кто тебя ждёт.
Вместо этого он сказал:
— Заколка. Та, которую я... которую «ктото» оставил. Ты всё ещё носишь?
Юки повернула голову. Из её волос торчала деревянная палочка — кривая, вырезанная неумелой рукой.
— Ношу.
— Она кривая.
— Зато честная.
Масатака не знал, что это значит. Но звучало правильно.
Луна стояла над горами. Данго лежали на подносе. Мискантовая трава серебрилась в лунном свете. Гдето далеко, за горами, Ода Нобунага планировал войну с Сайто. Ещё дальше — в Сакаи — португальцы разгружали корабли с порохом. Ещё дальше — в Киото — сёгун из дома Асикага доживал последние годы в своём бессильном величии.
Но здесь, на веранде маленького святилища в деревне Ёсида, два человека сидели рядом и молчали, и молчание было важнее всех войн.
Глава 4. Гэмпуку
В Киёсу они пришли пешком.