Сергей Галактионов – Тэцу то Сакура (страница 9)

— Да, Ямададоно.

— Нобунагасама набирает людей. Мино ещё не взята. Люди нужны. Твой сын — одним больше, одним меньше, не решит войну. Но... — Ямада помолчал, рассматривая Масатаку, как будто искал чтото. — Мне нравятся его руки. Мне нравится, что он не соврал про лук. Мне нравится, что он молчит, когда не спрашивают. Хорошо. Гэмпуку — через три дня, здесь. Приготовь его.

Три дня.

Они жили в доме дядьки Матабэя — старшего брата матери, торговца тканями в Киёсу. Дом был тесный, но чистый: четыре комнаты, разделённые бумажными перегородками — фусума, раздвижные панели, оклеенные белой бумагой с нарисованными ветками сливы. Пол — деревянный, но в парадной комнате лежали три татами — роскошь для торговца.

Дядька Матабэй был круглолицый, шумный человек, похожий на мать лицом и непохожий характером. Мать молчала — Матабэй говорил без остановки. О ценах на ткань. О том, что хлопок дорожает. О том, что нитки из провинции Микава — лучшие, а из Мино — дрянь. О Нобунаге, который недавно ввёл ракуитиракудза — «свободные рынки, свободные гильдии» — политику, отменявшую монополии старых торговых объединенийдза и позволявшую любому торговать свободно. Для торговцев вроде Матабэя это было как дождь после засухи.

— Нобунагасама понимает, — говорил Матабэй, разливая сакэ — нагретое, в маленькие чашечкиотёко, из керамического кувшинчикатоккури. — Он понимает, что без торговли нет денег, без денег нет армии, без армии нет власти. Другие даймё этого не понимают. Они думают: рис, рис, рис. А Нобунага думает: деньги. Вот почему он победит.

Масатака пил сакэ впервые. Вкус был... странный. Тёплый. Чуть сладковатый, с кислинкой. Не горький, как он ожидал. Первая чашка согрела горло. Вторая — живот. После третьей мир стал мягче, и голос дядьки — тише, и Масатака обнаружил, что улыбается без причины.

— Хватит ему, — сказал отец.

— Ерунда, — сказал Матабэй. — Воину нужно уметь пить. Тот, кто не пьёт, — подозрителен.

— Тот, кто пьёт много, — мёртв.

— Ты всегда был скучным, зять.

— Зато живым.

Они усмехнулись друг другу — той усмешкой, которая бывает между людьми, давно знакомыми и давно решившими не меняться друг для друга.

Масатака провёл эти три дня в подготовке.

Подготовка к гэмпуку — церемонии совершеннолетия — включала несколько вещей.

Вопервых, пост. Не строгий — не буддийский, на воде и рисе, а скорее ритуальное воздержание: не есть мяса (которого он и так не ел), не есть чеснока и луканира (считались нечистыми), не пить сакэ (три чашки у дядьки не в счёт, решил Масатака, хотя подозревал, что в счёт).

Вовторых, очищение. Мисоги — ритуальное омовение холодной водой. Масатака ходил к реке на рассвете, раздевался и стоял под струёй воды, стекающей с каменного уступа, пока тело не деревенело от холода. Десятый месяц — вода ледяная. Но мисоги должно быть холодным, в этом смысл: холод очищает тело, как огонь очищает металл. Дрожа, синий, с лязгающими зубами, он одевался и шёл обратно, и чувствовал себя — пустым. Как сосуд, из которого вылили старую воду и который ждёт новой.

Втретьих, молитва. Масатака ходил в городское святилище — не деревенское маленькое, а большое, с настоящими яркокрасными тории, с каменными ступенями, с множеством лискицунэ, с правильным тэмидзуя — павильоном для ритуального омовения рук перед молитвой. Он стоял перед хондэн, хлопал в ладоши — два раза, как положено, резко, чтобы привлечь внимание ками — кланялся и молился. О чём? Он не был уверен. Нориту, которым учила Юки, он произносил автоматически, губы двигались, а ум был далеко. Он думал о том, что через три дня станет другим человеком. Что его детство закончится — формально, ритуально, понастоящему. И что Юки — далеко, и не знает, и не видит, и он один.

На второй день он купил ей подарок.

Не заколку — заколка у неё есть, та, кривая, честная. Он купил гребень — цугэгуси, гребень из самшита, маленький, плоский, с частыми зубьями. Такие гребни делали в Киёсу мастеракусиси, и они были хороши: гладкие, тёплого медового цвета, приятные в руке. Самшит не трескался, не ломался, не раздражал кожу. Женщины расчёсывали ими волосы, нанося масло камелии — цубакиабура — и проводя гребнем от корней до кончиков, и волосы становились гладкими и блестящими, как чёрный лак.

Гребень стоил двадцать медных монов — мон, мелкая медная монета с квадратным отверстием в центре, которую нанизывали на шнур. Дневной заработок подёнщика — пятьдесять мон. Двадцать — для Масатаки, у которого своих денег не было вовсе, были целым состоянием. Он попросил у дядьки Матабэя — стыдясь, краснея, глядя в пол.

— Для девушки? — спросил Матабэй.

— Нет. Для... просто.

— «Просто» — это всегда для девушки. — Матабэй дал ему двадцать мон и ещё пять сверху. — Купи ей ещё ленту. Красную. Женщины любят красное.

Масатака не купил ленту. Гребень — да. Ленту — нет. Лента была бы слишком. Была бы признанием. А он ещё не знал, что именно признаёт.

Или знал, но не мог произнести.

День гэмпуку.

Утро было холодным — десятый месяц, предзимье, воздух пахнет палой листвой и первым морозцем. Масатака встал до рассвета. Последнее мисоги — в реке, в темноте, стоя по пояс в чёрной воде, глядя на звёзды, дрожа так, что зубы стучали.

Потом — одевание. Мать прислала из деревни с попутным торговцем свёрток: новый косодэ, белый, который она шила последний месяц тайком, по ночам, при свете масляного светильника. Белый — цвет чистоты, цвет начала. И — хакама, новые, тёмносиние, из ткани, купленной у дядьки Матабэя по себестоимости.

Отец помогал ему одеваться. Молча. Руки отца — жёсткие, знакомые, пахнущие маслом тёдзиабура — поправляли воротник, завязывали поясоби, расправляли складки хакама. Пять складок спереди, две сзади. Пять передних символизировали пять добродетелей: дзин — человечность, ги — справедливость, рэй — вежливость, ти — мудрость, син — искренность. Масатака об этом знал — мать рассказывала. Верил ли? Носил.

Потом они пошли к усадьбе Ямада.

Церемония проходила в главном зале — большом дзасики на двадцать татами, с полированными деревянными столбами, бумажными перегородками, раздвинутыми до стен, открывающими вид на внутренний сад: три камня, белый гравий, карликовая сосна. Токонома — ниша с парадным свитком: иероглиф «бу» — «воинское», написанный жирной кистью, размашисто, с брызгами туши на бумаге.

Присутствовали пятеро: Ямада Дзиробэй — в парадном кимоно с гербомкамон, круглым, с рисунком трёх листьев мальвы; отец; старший самурай из свиты Ямады, имени которого Масатака не запомнил; буддийский монах из ближнего храма — для благословения; и мастерпарикмахер, камиюи, с бритвой и чашей воды.

Масатака стоял на коленях в центре зала. Сэйдза. Спина прямая. Руки на бёдрах. Дыхание — ровное. Ему было страшно — не той физической, понятной боязнью, которую он испытывал при тренировке, когда боккэн летел в голову, а другой, глубокой, беспредметной. Страхом перехода. Страхом того, что дверь закроется и назад — нельзя.

Ямада произнёс формулу. Масатака слышал слова, но запомнил только отдельные: «...переходит... из числа детей... в число воинов... клан Ода... провинция Овари... служба и верность...»

Потом — волосы.

Камиюи — парикмахер — подошёл к нему с бритвой. Бритва была длинной, узкой, с костяной ручкой. Масатака почувствовал, как холодная мокрая тряпка легла на переднюю часть головы — от лба до макушки. Потом — скрежет бритвы по коже. Не больно — камиюи был мастер, рука не дрогнула ни разу — но странно. Волосы падали на татами мягкими чёрными клочьями, и Масатака смотрел на них и думал: это моё детство лежит на полу.

Сакаяки — выбритая передняя часть головы, причёска воина. Оставшиеся волосы на затылке и боках собрали в узел — мотодори, пучок на макушке, перевязанный шнуром. Масатака чувствовал непривычный холод на выбритой коже. Ветерок из сада касался её, и это было как прикосновение незнакомой руки.

Потом — имя.

При гэмпуку юноша получал взрослое имя. Детское — ёмё, «молочное имя» — оставалось в прошлом. Масатака своё детское имя не любил — Коитиро, «первый сын» — и был рад от него избавиться.

— Отныне, — сказал Ямада, — ты носишь имя Исикава Масатака. Иероглифы «маса» и «така» — «правильный» и «высокий». Правильный путь. Высокая цель. Носи достойно.

Масатака — теперь уже Масатака понастоящему, не прозвище, а имя — поклонился лбом в пол.

— Благодарю, Ямададоно.

Потом — меч.

Отец встал. Подошёл. В руках — свёрток. Не тати, нет. Тати оставался дома, семейная реликвия. Это была катана — новая, купленная отцом. Масатака потом узнает, сколько она стоила — два каммон, две тысячи мон, половину годового дохода семьи. Отец копил три года. Мать знала. Никому не говорила.

Катана была простая — работа кузнеца из Сэки, города оружейников в провинции Мино. Не шедевр. Добротный рабочий клинок — нагаса, длина лезвия, два сяку три суна, около семидесяти сантиметров, обычная. Лёгкий изгиб — сори. Хамон — линия закалки на клинке, рисунок, образующийся при дифференциальной закалке, когда лезвие закаливают, а обух — нет — был простой, волнистый, нотарэ, без причудливых узоров, которые ценились у дорогих мечей. Рукоять обтянута кожей ската — белой, шершавой, для хвата — и оплетена шнуром. Цуба — гарда — круглая, железная, с прорезным рисунком: ветка сакуры. Ножны — деревянные, лакированные чёрным, без украшений.