Сергей Галактионов – Тэцу то Сакура (страница 4)
— Нобунагасама победил, — сказал он.
И рассказал.
Имагава Ёсимото шёл на Киото с армией в двадцать пять тысяч. Он прошёл через пограничные крепости Овари, сбивая гарнизоны, как спелые сливы с ветки. Крепость Марунэ — пала. Крепость Васидзу — пала. Путь был открыт.
Нобунага, которого многие считали дураком и шутом — его прозвали «Оварино Оуцукэ», «Большой Дурень из Овари», потому что он в юности вёл себя непристойно, ходил в рваной одежде, ел на ходу, танцевал на улицах — собрал тех, кто у него был. Три тысячи. Может, чуть больше.
Девятнадцатого дня пятого месяца — середина июня по западному счёту — Имагава остановился на отдых в узкой лощине Окэхадзама. Его армия растянулась вдоль дороги. Авангард ушёл далеко вперёд. Сам Ёсимото расположился в центре, в шатре, праздновал недавние победы. Говорят, он слушал ноо — представление придворного театра — или пил сакэ. Или и то и другое. Точно никто не знал.
Нобунага ударил в грозу.
Обрушился ливень — внезапный, тяжёлый, летний, тот, что превращает дороги в реки за четверть часа. Под прикрытием дождя Нобунага обошёл позицию с фланга и ударил прямо по ставке Имагавы.
— Мы бежали вниз по склону, — рассказывал отец. — Земля мокрая. Скользко. Я упал дважды. Копьё из рук вылетело — подобрал, побежал дальше. Впереди — шатры. Крик. Ничего не видно — дождь стеной. Потом — всё.
Всё — это была резня. Охрана Имагавы не успела выстроиться. Телохранители были пьяны или не ждали атаки. Нобунага ворвался в лагерь как лиса в курятник.
Имагаву Ёсимото убили. Говорили, что его голову взял самурай Мори Синсукэ — отрубил, когда Ёсимото уже был ранен и пытался отбиваться мечом. Ёсимото успел ранить Мори, перед тем как потерять голову — буквально. Успел даже откусить Мори палец, когда тот схватил его за лицо.
Масатака слушал и не знал, что чувствует. Гордость — они победили? Тошноту — от подробностей? Облегчение — отец вернулся? Всё вместе. Всё сразу. Ему было двенадцать лет, и мир только что показал ему своё настоящее лицо, и это лицо было перемазано кровью и дождевой водой.
— А те, кто не вернулся? — спросил он.
Отец помолчал.
— Сабуро погиб. Стрела в шею, ниже шлема. Сразу. Тамэдзо — не знаю. Потерял его, когда начали бежать вниз. Может, жив. Кинроку — видел, как его рубили. Трое на одного. Не успел.
Он говорил это ровным голосом, как перечислял инструменты — молоток, клещи, напильник. Масатака потом поймёт, что это не равнодушие. Это способ выжить. Если каждую смерть чувствовать — сердце лопнет к тридцати.
На следующий день мать занялась головой.
Масатака не сразу понял, о какой голове речь. Потом увидел — в узле, в промасленной ткани, перетянутой верёвкой. Отец принёс и положил в углу двора, у стены, как кладут дрова или мешок с рисом.
Кубидзиккэн — ритуал осмотра и опознания отрубленных голов — был частью войны, такой же обязательной, как заточка оружия. После боя головы убитых врагов собирали, мыли, причёсывали, красили — и представляли военачальнику. По головам считали заслуги. Голова знатного самурая — это награда. Голова простого пехотинца — меньше, но тоже считается. Без головы — нет доказательства, нет награды. Поэтому за головы дрались, воровали их друг у друга, и случалось, что простые крестьянские трупы «превращались» в знатных воинов стараниями тех, кто искал продвижения.
Подготовка головы к осмотру — кэсё, буквально «косметика» — была работой женщин. Масатака стоял в дверях и смотрел, как мать развязывает узел. Руки не дрожали. Лицо было спокойным — тем нарочитым спокойствием, которое хуже любого крика.
Голова принадлежала пехотинцу Имагавы. Никто знатный. Немолодой мужчина с обветренным лицом — дзидзамурай, такой же, как отец. Из другой провинции, с другой стороны, но в остальном — такой же.
Мать вымыла голову. Причесала волосы — гребнем, тем самым, которым расчёсывала свои собственные каждое утро. Подвела брови тушью. Нанесла белила на лицо. Подкрасила губы — красным, бэни, помадой из сафлора. Это делалось не из издевательства и не из жестокости. Это делалось из уважения. Голова будет представлена господину. Грязная, растрёпанная голова — оскорбление и убитому, и убившему. Красиво убранная голова — это признание: ты был достойным врагом, и твоя смерть имела значение.
Масатака смотрел, как мать красит мёртвые губы, и чувствовал, как к горлу поднимается волна — горячая, кислая. Он вышел во двор, обогнул дом, нашёл укромный угол у забора и его вырвало. Каша, вода, желчь. Он стоял на коленях, упираясь руками в землю, и его тело выворачивалось наизнанку, и он не мог остановить это, и не пытался.
Когда он поднял голову — Юки стояла рядом.
Она пришла от святилища — через заднюю тропинку, через бамбуковую рощу. Босая. В рабочем косодэ, заляпанном пылью. С метлой, которую гдето бросила по дороге.
Она не спросила, что случилось. Она видела. Она всё поняла.
Юки села рядом с ним на землю. Не сказала ни слова. Просто села — рядом, плечом к плечу, так близко, что он чувствовал тепло её тела через ткань — и молчала.
Этого было достаточно.
Они сидели так, пока солнце не сдвинулось на длину ладони, и Масатака слушал её дыхание, и стук какехи за углом — тук, пауза, тук, пауза — и далёкий голос старого каннуси, читавшего молитву за погибших.
Потом Юки сказала:
— Ты знаешь, почему стрекоза — катимуси?
— Что?
— Катимуси. «Насекомое победы». Так самураи называют стрекозу. Потому что она летит только вперёд. Никогда назад.
— Знаю, — сказал Масатака.
— Это неправда, — сказала Юки. — Стрекоза летает в любую сторону. Я наблюдала. Она летает вбок, назад, вверх, вниз. Она даже может зависнуть на месте.
Масатака повернул голову и посмотрел на неё.
— И что?
— И ничего, — сказала Юки. — Просто интересно, что люди придумывают красивые вещи, которые неправда, а потом верят в них, а потом умирают за них. — Она помолчала. — Мой отец говорит, что ками не любят войну. Что каждая смерть — это кэгарэ, осквернение. И что вся страна сейчас — одно большое осквернение.
— Тогда зачем ками допускают войну?
— Может, не допускают. Может, люди просто не спрашивают.
Масатака хотел сказать чтото — возразить, спросить, ответить — но не нашёл слов. Ему было двенадцать. Ей — двенадцать. И между ними лежала голова мёртвого человека, которую его мать красила помадой, и это было нормально, и это было ненормально, и мир не давал выбора между тем и другим.
Юки встала. Отряхнула косодэ. Посмотрела на него сверху вниз.
— Приходи к святилищу, — сказала она. — Вечером. Отец будет жечь очистительный огонь. Тебе нужно.
— Мне не нужно очищение.
— Нужно. Всем нужно.
Она ушла. Масатака посмотрел ей вслед — тонкая фигура, растворяющаяся между бамбуковыми стволами, — и подумал, что она, наверное, права. И что он, наверное, пойдёт. Не потому, что верит в очищение. А потому, что она попросила.
Вечером он поднялся к святилищу.
Старый Ясумаса развёл огонь в бронзовой чаше перед хайдэн. Огонь был маленький, но яркий — сухие ветви сакаки, священного дерева, горят жарко и чисто, почти без дыма. Каннуси стоял перед чашей в белом облачении, с ветвью тамагуси в руках — веткой сакаки, украшенной бумажными полосками, которую подносят ками как жертву. Юки стояла рядом, тоже в белом, с чашей чистой воды.
Масатака встал на колени перед огнём. Ясумаса читал нориту — слова очищения, древние, ритмичные, непонятные наполовину, потому что язык нориту — это язык старой Японии, архаичный, стёртый веками.
— Отведи скверну... унеси в дальние воды... в глубокие земли... в высокое небо... очисти...
Юки плеснула водой на его склонённую голову. Холодная. Чистая.
Масатака стоял на коленях, и вода текла по лицу, и он думал: помогло ли? Стало ли чище?
Он не знал.
Но когда он спускался с холма, в темноте, под звёздами, с мокрыми волосами и гудящей от усталости головой — он почувствовал, что стало легче. Может быть, не от молитвы. Может быть, от того, что ктото захотел помочь. Может быть, этого было достаточно.
Глава 3. Боккэн и кисэру
После Окэхадзамы мир изменился, но деревня — нет.
Так бывает с большими событиями: гдето далеко рушатся замки, горят города, перекраиваются границы — а в деревне Ёсида попрежнему кричат петухи в час Зайца, попрежнему пахнет дымом из ирори, попрежнему болят колени от рисового поля. Масатака узнавал о переменах обрывками — из разговоров отца с соседями, из слов бродячих торговцев, из редких приказов, которые доносились от местного управляющего через цепочку гонцов.
Нобунага после победы при Окэхадзаме поднялся. Не как солнце — как пожар. Заключил союз с Токугавой Иэясу, бывшим вассалом Имагавы, который вовремя переметнулся на сторону победителя. Начал войну с кланом Сайто за провинцию Мино — богатую, плодородную, лежащую к северу от Овари. Брал крепости. Терял крепости. Брал снова.
Масатака слышал имена, которые ничего для него не значили, но которые он запоминал, потому что отец произносил их с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, следящих за грозой на горизонте — далеко, но ветер в нашу сторону.
Сайто Тацуоки — молодой даймё Мино, внук великого Сайто Досана, по слухам, бездарный и капризный. Адзаи Нагамаса — правитель провинции Оми, к востоку от столицы, с которым Нобунага хотел заключить союз. Такэда Сингэн — далеко, в горах Каи, но о нём говорили шёпотом, как о чёмто, на что лучше не смотреть прямо.