Сергей Галактионов – Скользящий (страница 4)

— Да.

— Что за бармен на 8-й улице?

Молчание.

— Дэн, это... не сейчас. Поговорим, когда ты скользнёшь. Сначала — Юна. Она важнее.

— Ты знаешь, кто этот бармен?

— Я знаю то, что ты мне рассказал. А ты рассказал мне не всё. — Голос Джесси стал другим. Суше, тише. — Дэн. Послушай. Ты попросил меня сделать одну вещь, если ты забудешь всё. Ты сказал: «Если я позвоню и ничего не буду помнить, скажи мне скользнуть. Пусть увидит сам». Вот я и говорю. Скользни. Посмотри, что ждёт Юну Пак четырнадцатого ноября. А потом я расскажу тебе остальное.

Дэн положил телефон.

Он сидел за столом в квартире, стены которой были покрыты обломками чужой — нет, собственной — жизни. Часы из будущего лежали перед ним, капля его крови на циферблате уже высохла и стала бурой. За окном серый Балтимор тянулся к докам, и где-то там, в этом сером городе, ходил человек с монетой, которого нельзя было предсказать.

Дэн закрыл глаза.

---

Оно пришло не сразу.

Сначала — темнота. Обычная, тёплая, как изнанка век. Потом темнота начала уплотняться, как будто воздух в комнате стал гуще. Дэн почувствовал давление — не на тело, а на что-то внутри, за глазами, за лбом, в том месте, где заканчиваются мысли и начинается нечто другое.

Потом он увидел.

Не картинку. Не видение. Не сон.

Он увидел линии.

Они расходились из одной точки — из этой секунды, из этого стула, из этого стола — и шли вперёд, ветвясь, множась, расщепляясь на каждом вдохе, каждом шорохе, каждом решении каждого человека в радиусе нескольких миль. Дерево. Гигантское, бесконечное дерево, корнем которого было «сейчас», а кроной — все возможные «потом».

Он сфокусировался.

Юна Пак. Четырнадцатое ноября.

Линии начали сужаться. Тысячи ветвей отмирали, тускнели, истончались до невидимости. Оставались только те, что вели к ней, к этой дате, к этому дню. Их было много — сотни — но они сходились к одному месту, как реки к устью.

Переулок. За каменным зданием со стрельчатыми окнами — он не знал, что это Кригер-холл, но архитектура казалась университетской. Вечер. Свет фонаря. Мокрый асфальт. Стена с граффити — наполовину закрашенным, белым по красному.

И Юна.

Она лежала на спине. Глаза открыты. Пальто расстёгнуто. Горло — Дэн не хотел смотреть, но линии вели именно туда — горло было перерезано. Одним движением, слева направо, глубоко и точно.

Рядом с её головой, в луже, которая была наполовину водой, наполовину кровью, лежала монета. Маленькая, тусклая, жёлто-серебристая.

Дэн попытался увидеть больше. Кто это сделал. Когда именно. Откуда пришёл.

Он потянулся к ветвям, которые вели к убийце, и —

Белый шум.

Не метафора. Не помеха. Стена. Абсолютная, ревущая, ослепляющая белизна, как будто кто-то включил все частоты одновременно. Ветви, ведущие к человеку с монетой, не ветвились — они дробились. Расщеплялись до бесконечности, каждая длиной в долю секунды, каждая одинаково яркая, одинаково вероятная. Тысяча действий. Миллион. Ни одно из них не доминировало. Ни одно не было предсказуемым.

Это было похоже на попытку прочитать книгу, в которой каждая буква меняется, пока ты на неё смотришь.

Дэн попытался удержаться. Надавить. Пробиться через шум.

Боль пришла мгновенно. Не головная боль — что-то глубже, внутри, как будто часть мозга сжалась в кулак. Он почувствовал, как что-то уходит: не мысль, не слово — кусок. Фрагмент. Что-то, что было там секунду назад — воспоминание? Лицо? Запах? — и вот его уже нет. Дыра. Маленькая, аккуратная, как выбитый зуб.

Он отпустил.

---

Дэн открыл глаза.

Комната. Стол. Часы. Кровь из носа — тёплая, знакомая. Две капли упали на тетрадь, расплылись. Он схватил полотенце и прижал к лицу.

Руки тряслись.

Он посмотрел на стену. На фотографию Юны Пак. Потом закрыл глаза ещё раз — не для скольжения, а просто так, чтобы проверить.

Лицо матери. Он попытался вспомнить лицо матери.

Ничего.

Не «не помню» — как забытый номер телефона. А «нет» — как комната, из которой вынесли мебель. Место, где было лицо, было пустым. Гладким. Как стена после снятых обоев.

Дэн опустил полотенце. Посмотрел на бурое пятно. Потом взял ручку и в тетради, рядом с каплями крови, написал:

«Скольжение 1. Юна Пак, 14 ноября. Переулок за Кригер-холлом. Горло перерезано. Монета рядом с телом. 100 вон.

Убийца — не виден. Белый шум. Невозможно зафиксировать.

Цена: лицо матери. Стёрто. Не знаю, как её звали».

Он поставил точку. Потом добавил:

«Белый шум — это не помеха. Это защита. Кто-то сделал себя непредсказуемым нарочно».

Он посмотрел на написанное. Потом на фотографию человека с монетой на стене.

«Не предсказуем. Белый шум».

Тот Дэн, который был до него, уже это знал. Знал и написал. Знал и продолжал пытаться. Знал — и заплатил так дорого, что от него осталась только квартира, набитая инструкциями для незнакомца, который проснётся утром на полу ванной.

Дэн встал. Подошёл к стене. Рядом с фотографией Кёнсу Чхве он приклеил новый жёлтый стикер:

«Белый шум = хаос? Или белый шум = система, замаскированная под хаос?»

Потом — ниже — зелёный:

«Не пытайся скользить по нему напрямую. Ты потеряешь всё раньше, чем найдёшь ответ».

Он вернулся к столу. Взял телефон. Набрал Джесси.

— Я скользнул.

— И?

— Она умирает четырнадцатого ноября. Горло. Переулок за каким-то зданием, похоже на университет. Рядом с телом — монета.

— Монета, — повторил Джесси. Голос стал плоским.

— Ты знаешь, что это значит.

— Знаю. Позвони Маркусу Уоллеру. Его номер на красном стикере у двери. Скажи ему «корейская монета» и послушай, что он ответит.

— А что он ответит?

— Он скажет тебе, что за последние два месяца в Балтиморе нашли три трупа. Все — перерезанное горло. Рядом с каждым — монета в 100 вон. Полиция думает, что это серийник с фетишем. Маркус думает, что это что-то хуже.

Дэн молчал. Три трупа. Монеты. Человек, которого невозможно увидеть в дереве вероятностей.

— Джесси, — сказал он. — Ты обещал рассказать остальное.

— Да.

— Тот бармен на 8-й улице. Стикер говорит: «Не жалей бармена на 8-й улице». Кто он?