Сергей Галактионов – Синдром Больцмана (страница 2)

— Я... я просто перепутала, — сказала она, но голос дрогнул. — Было много дней рождения. Память несовершенна.

— Доктор Мин, — Тэ-Джун наконец посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, отчего Джи-Ён захотелось отвернуться. Жалость? Страх? — Есть ещё несколько... расхождений. Ничего критичного, но... статистически значимых.

— Покажи, — потребовала она.

Он жестом развернул экран к ней. Джи-Ён пробежалась глазами по списку.

**Расхождения в личностной памяти:**

- День рождения (7 лет): описание не соответствует записям — 68%

- Любимый цвет (15 лет): некорректный ответ

- Первое научное достижение (19 лет): названа неверная работа

- Последний разговор с матерью перед отлётом: детали не совпадают — 43%

**Поведенческие аномалии:**

- Тон голоса: более резкий (отклонение +12%)

- Реакция на стресс: замедленная (отклонение -8%)

- Микровыражения: паттерн отличается от базового профиля

**Общая оценка соответствия личности: 88,4%**

Восемьдесят восемь процентов.

Джи-Ён смотрела на цифры, и что-то внутри неё сжималось.

Восемьдесят восемь процентов — это она.

А остальные двенадцать?

— Это в пределах статистической погрешности, — сказал Тэ-Джун поспешно. — Разархивация всегда вызывает небольшие когнитивные сдвиги. Через несколько дней показатели нормализуются. Вы знаете это. Вы сама писала протокол.

Да. Она писала протокол. Она знала, что небольшие расхождения — это нормально. Квантовое сжатие сознания никогда не было совершенным. Всегда терялись какие-то данные, обычно несущественные — детали воспоминаний, мелкие привычки, эмоциональные оттенки.

Но почему тогда ей так страшно?

— Где доктор Холловэй? — спросила она, внезапно осознав, что её научного партнёра нет рядом. Маркус Холловэй всегда присутствовал при важных разархивациях. Он был параноиком в хорошем смысле слова — перепроверял каждую деталь трижды.

Тэ-Джун помедлил с ответом.

— Он наблюдает из соседнего помещения. Попросил меня провести первичную диагностику самостоятельно.

— Почему?

— Он... — Тэ-Джун сглотнул. — Он хотел увидеть, как вы себя ведёте без его присутствия. Для чистоты эксперимента.

Эксперимента.

Джи-Ён почувствовала, как внутри неё что-то закипает. Гнев. Обида. Страх.

— Я не эксперимент, — произнесла она тихо, но в голосе прозвучала сталь. — Я человек. Я Мин Джи-Ён, главный разработчик технологии квантовой архивации, доктор физических наук, обладатель премии Филдса и...

Она осеклась.

Премии Филдса?

Нет. Это Маркус получил Филдса. Она получила Шао. Премию Шао за вклад в квантовую физику. Почему она перепутала?

Тэ-Джун смотрел на неё с тревогой.

— Доктор Мин, вам нужно отдохнуть. Пост-архивационный синдром — это серьёзно. Давайте я провожу вас в...

— Нет, — Джи-Ён спустила ноги с медицинской кушетки. Пол был холодным под босыми ступнями. Мышцы ног дрожали, но держали. — Я хочу поговорить с Маркусом. Сейчас.

— Но протокол...

— К чёрту протокол! — крикнула она, и сама удивилась силе своего голоса. Тэ-Джун отшатнулся. Джи-Ён осознала, что накричала на него, и почувствовала укол стыда. Раньше она никогда не кричала. Раньше она контролировала эмоции с почти автоматической точностью.

Раньше.

Когда было это «раньше»? Шесть месяцев назад, перед архивацией? Или ещё раньше?

Кто она была тогда?

— Прости, — выдохнула Джи-Ён. — Я не хотела. Просто... позови Маркуса.

Тэ-Джун кивнул и коснулся коммуникатора на запястье. Через несколько секунд боковая дверь лаборатории бесшумно раздвинулась, и в помещение вошёл Маркус Холловэй.

Он почти не изменился — те же седеющие виски, та же аккуратная борода, те же проницательные серые глаза за тонкой оправой очков. Высокий, с прямой спиной, в безупречно белом лабораторном халате. Воплощение академической элегантности.

Но когда он посмотрел на Джи-Ён, в его взгляде было что-то... оценивающее. Как будто он видел её впервые. Или как будто искал в ней что-то конкретное.

— Джи-Ён, — произнёс он, и его голос был тёплым, почти отеческим. — Рад видеть тебя в сознании. Как ты себя чувствуешь?

— Как человек, за которым наблюдают через односторонее зеркало, — ответила она, не сдерживая сарказма.

Маркус улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз.

— Прости. Это было необходимо. Мне нужно было увидеть... — он осёкся, подбирая слова. — Твою реакцию. Непредвзятую.

— Реакцию на что?

Он подошёл ближе, остановился в метре от неё. Долго смотрел в глаза, будто пытался прочитать что-то написанное на сетчатке.

— Ты помнишь нашу последнюю встречу перед твоим отлётом на Марс? — спросил он наконец.

Джи-Ён напрягла память. Последняя встреча. Они были в его кабинете. Нет, в её кабинете. Или в конференц-зале? Образы накладывались друг на друга, как двойная экспозиция.

— Мы обсуждали калибровку резонаторов, — сказала она неуверенно. — Ты беспокоился о энергетических флуктуациях.

— Что ещё?

— Я... — Джи-Ён нахмурилась. — Мы говорили о... о твоей жене?

Что-то мелькнуло в глазах Маркуса. Боль. Старая, но всё ещё острая.

— Нет, — сказал он тихо. — Мы не говорили о Эмме. Я никогда не говорю о Эмме с коллегами.

Но она помнила. Помнила, как он сидел у окна, смотрел на огни Сеула и говорил: "Знаешь, Джи, иногда я думаю, что самое страшное в нашей технологии — это не то, что она может не сработать. А то, что она сработает, но вернёт не того человека."

Или это был не он? Это говорила она сама? Кому?

— Маркус, — Джи-Ён почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. — Что со мной не так?

Он вздохнул. Жестом попросил Тэ-Джуна выйти. Молодой ассистент заколебался, посмотрел на Джи-Ён с беспокойством, но подчинился. Дверь закрылась за ним с тихим шипением.

Они остались вдвоём.

— Во время твоего транспорта с Марса, — начал Маркус медленно, — произошёл инцидент. Скачок солнечной активности вызвал всплеск радиации. «Одиссей-12» прошёл через край корональной вспышки. Защита сработала, корабль не пострадал, но...

— Но что? — Джи-Ён почувствовала, как холод из разума спускается в живот.

— Архивные капсулы получили кратковременное воздействие. Несколько секунд высокоэнергетического излучения. Не смертельное, но достаточное для повреждения квантовых матриц.