Сергей Галактионов – Синдром Больцмана (страница 1)

Сергей Галактионов

Синдром Больцмана

«Если каждое мгновение Вселенная может быть пересоздана заново, то где гарантия, что это не происходит прямо сейчас, а вы — лишь эфемерный сгусток материи, возникший по прихоти квантовой флуктуации?»

Глава 1 Пробуждение

Первое, что почувствовала Мин Джи-Ён, — это холод.

Не обычный холод, от которого достаточно надеть свитер или включить обогреватель. Это был абсолютный холод, идущий откуда-то изнутри, будто её тело забыло, что значит быть тёплым. Холод квантового сна, когда каждый атом замирает в суперпозиции между существованием и небытием.

Потом пришёл свет.

Резкий, клинический, бьющий в глаза сквозь всё ещё полупрозрачные веки. Джи-Ён попыталась поднять руку, чтобы закрыться от него, но пальцы не слушались — мышцы были ватными, будто принадлежали кому-то другому.

— Дыхание стабилизировалось, — донёсся откуда-то сверху спокойный мужской голос. — Сердечный ритм в норме. Нейронная активность... секунду... да, паттерн соответствует базовой матрице. Доктор Мин, вы меня слышите?

Джи-Ён хотела ответить, но из горла вырвался только хрип. Язык был деревянным, рот — сухим, как будто она провела шесть месяцев в пустыне.

А ведь именно шесть месяцев она и провела. Только не в пустыне.

В ничто.

— Не торопитесь, — голос стал ближе, мягче. — У вас есть время. Протокол разархивации требует минимум двадцати минут полной адаптации. Сейчас прошло только три. Просто дышите.

Дышите.

Джи-Ён сосредоточилась на этом простом действии. Вдох. Выдох. Лёгкие наполнялись воздухом — прохладным, стерильным, с лёгким привкусом озона и чего-то сладковатого. Медицинские синтезаторы. Значит, она в лаборатории разархивации. Значит, она дома.

На Земле.

Воспоминания начали возвращаться, как осколки разбитого зеркала, складывающиеся в цельную картину. Марс. Исследовательская станция «Скиапарелли-7». Шесть месяцев калибровки квантовых резонаторов для новой системы архивации. Красные пустыни, видимые из иллюминатора модуля. Последний вечер перед отлётом — она сидела в своей каюте, записывая голографический дневник.

Что она там говорила?

Джи-Ён попыталась вспомнить, но память была странно размытой, как фотография, слишком долго пролежавшая на солнце.

— Доктор Мин, — голос снова. — Попробуйте открыть глаза.

Она попробовала. Веки поддались неохотно, ресницы слиплись. Мир предстал перед ней расплывчатым пятном белого и серого. Потом контуры стали чётче.

Над ней склонилось лицо. Молодое, с мягкими чертами, в обрамлении тёмных волос, аккуратно уложенных набок. Карие глаза смотрели с беспокойством и... облегчением?

— Тэ-Джун? — выдавила она. Голос был хриплым, чужим.

Ким Тэ-Джун улыбнулся, и Джи-Ён почувствовала странное тепло в груди. Почему она так рада его видеть? Конечно, он её ассистент, они работали вместе три года до её отлёта на Марс, но эта радость казалась... избыточной. Слишком личной.

— Добро пожаловать домой, доктор, — сказал он, и его голос дрогнул едва заметно. — Вы напугали нас. Разархивация заняла на двенадцать минут дольше протокола. Мы уже думали...

Он не договорил, но Джи-Ён поняла. Думали, что она не вернётся. Что её сознание распадётся, как у... у кого? Кто-то умер во время разархивации. Недавно. Или давно? Почему она не может вспомнить точно?

— Сколько я... — она откашлялась, сглотнула. Тэ-Джун протянул ей тонкую трубку с водой. Джи-Ён пила жадно, чувствуя, как жидкость возвращает рту человеческие ощущения. — Сколько я проспала?

— Сто восемьдесят три дня, четырнадцать часов, двадцать две минуты, — ответил Тэ-Джун с точностью, которую она всегда в нём ценила. — Транспортный корабль «Одиссей-12» прибыл на околоземную орбиту вчера вечером. Вашу капсулу доставили в комплекс два часа назад. Вы — первая из команды, кого мы разархивируем.

Джи-Ён кивнула. Стандартная процедура — главный научный сотрудник просыпается первым, чтобы контролировать пробуждение остальных. Она пыталась вспомнить лица своей марсианской команды, но перед глазами возникали только размытые силуэты.

Это нормально, сказала она себе. Краткосрочная память всегда немного страдает при разархивации. Через несколько часов всё вернётся.

Всё вернётся.

— Помогите мне сесть, — попросила она.

Тэ-Джун обхватил её за плечи — осторожно, почти благоговейно — и медленно поднял. Мир закружился. Джи-Ён зажмурилась, ожидая тошноты, но та не пришла. Вместо этого пришло странное ощущение... несоответствия.

Она открыла глаза и огляделась.

Лаборатория разархивации была именно такой, какой она её помнила — белые стены из композитного пластика, ряды медицинских сканеров, голографические дисплеи, парящие в воздухе и показывающие в реальном времени состояние её организма. В углу помещения стояла сама капсула архивации, из которой её только что извлекли — цилиндр из затемнённого стекла и квантовых охладителей, размером с саркофаг.

Саркофаг. Почему ей пришло в голову именно это слово?

— Вам нужно пройти стандартные тесты, — сказал Тэ-Джун, жестом вызывая парящую голографическую панель. — Протокол требует полной проверки когнитивных функций. Память, моторика, личностные маркеры. Это займёт около часа.

— Я знаю протокол, — ответила Джи-Ён, и её голос прозвучал резче, чем она хотела. Тэ-Джун вздрогнул. Она тут же пожалела о тоне. — Извини. Я просто... устала.

Он кивнул, но в его взгляде мелькнуло что-то. Удивление? Беспокойство? Джи-Ён не успела понять — он уже отвернулся к панели управления.

— Начнём с простого, — произнёс он, и перед Джи-Ён материализовался полупрозрачный экран с текстом. — Пожалуйста, прочитайте вслух.

Она прочитала. Потом назвала своё полное имя, дату рождения, идентификационный код. Ответила на вопросы о детстве, образовании, семье. Вспомнила формулы квантовой компрессии, уравнения Шрёдингера-Хокинга, константу Больцмана.

Всё было на месте.

Почти всё.

— Теперь личные вопросы, — Тэ-Джун листал протокол, не глядя на неё. — Для проверки эмоциональной памяти. Скажите... как звали вашу первую собаку?

— Бори, — ответила Джи-Ён автоматически. — Джиндо, белый, с рыжими пятнами. Мне было семь.

— Любимое блюдо?

— Самгёпсаль. С листьями периллы и соусом ссамджан.

— Любимый цвет в пятнадцать лет?

Джи-Ён открыла рот... и замерла.

Какой был её любимый цвет в пятнадцать? Она помнила себя в этом возрасте — долговязый подросток в школьной форме престижной академии в Сеуле, помешанный на квантовой физике и старых голливудских фильмах. Но любимый цвет?

— Синий, — сказала она неуверенно. — Нет, подожди. Фиолетовый?

Тэ-Джун посмотрел на экран. Нахмурился.

— Согласно вашему психологическому профилю, составленному в семнадцать лет, вы указали серый.

— Серый? — Джи-Ён попыталась вспомнить. В памяти не было ничего. — Но я... я была готом или что-то в этом роде?

— Нет. Вы были отличницей и президентом научного клуба.

Джи-Ён почувствовала укол раздражения. На себя или на Тэ-Джуна — непонятно.

— Люди забывают такие мелочи, — сказала она. — Это неважно.

— Протокол считает иначе, — возразил он мягко. — Продолжим. Опишите ваш седьмой день рождения.

Седьмой день рождения. Джи-Ён закрыла глаза. Торт. Свечи. Родители и... бабушка? Да, бабушка, хальмони, с её тёплыми руками и запахом жасмина. Они были в парке. Или дома? В памяти всплывали образы, но они были странно плоскими, как кадры из фильма, а не живые воспоминания.

— Мы праздновали в парке Намсан, — начала она медленно. — Был торт с клубникой. Хальмони подарила мне книгу о звёздах. Я была счастлива.

Тэ-Джун молчал. Слишком долго.

— Что не так? — спросила Джи-Ён, открывая глаза.

Он смотрел на экран с нечитаемым выражением лица.

— Согласно записям, ваш седьмой день рождения вы праздновали дома, в Каннам-гу. Торт был шоколадный. Бабушка подарила вам микроскоп.

Холод.

Тот самый холод, что она почувствовала при пробуждении, вернулся. Только теперь он шёл не из тела, а из глубины разума.