Сергей Галактионов – Школа на грани миров (страница 8)

«АМ реагировала на „14 этаж" слишком быстро. Не удивилась аномалии. Камень на шее — трогала дважды за минуту. Гипотеза: она знает о температурной аномалии. Гипотеза 2: она знает больше, чем говорит.»

Закрыла блокнот. Пошла на урок. На полу перед кабинетом химии — плитка. Тёплая. Таня наступила, не заметив. Школа заметила.

Пятое сентября. Четверг.

Вова Лесников стоял у подножия лестницы на четырнадцатый этаж, и его тошнило.

Не от еды — он ел только кашу и яблоки, желудок был пустой. Не от запаха — пахло обычно: мел, дезинфектор, казённая скука. Тошнило от чего-то другого. От того, что он называл «штормит».

Это началось не сегодня. Вова чувствовал «штормит» с тех пор, как помнил себя. Перед грозой — тошнота и звон в ушах. Перед землетрясением в Турции (он был на каникулах с мамой) — головокружение за три часа до первого толчка. Перед тем, как соседский пёс сорвался с цепи и покусал почтальона, — покалывание в пальцах.

Вова не знал, что это. Списывал на чувствительность. Мама говорила — «ты как барометр, сынок». Врач говорил — «вегетососудистая дистония, попейте витамины». Вова пил витамины. Не помогало.

Сейчас его штормило сильнее, чем когда-либо. Не просто тошнота — волны, накатывающие одна за другой, с каждым шагом ближе к лестнице на четырнадцатый. На двенадцатом этаже — терпимо. На тринадцатом — зубы ноют. У подножия лестницы — мир кренится, как палуба корабля, и каждая клетка тела кричит: «Уходи. Здесь — плохо. Здесь — НЕПРАВИЛЬНО».

Вова стоял, держась за перила, и дышал ртом. Вдох — через рот, выдох — через нос. Как перед боем на самбо, только бой — не с человеком. С чем-то, чего он не видел, не слышал, но чувствовал каждой клеткой.

— Вова?

Он обернулся. Оксана Волкова — короткая стрижка, спортивная куртка, обеспокоенное лицо.

— Ты зелёный. Буквально зелёный.

— Нормально. Просто... штормит.

— Штормит?

— Ну... Мне иногда... Неважно.

Оксана посмотрела вверх — на дверь четырнадцатого этажа. Потом на Вову.

— Это от НЕГО? — спросила она тихо.

— От чего?

— От четырнадцатого.

Вова не ответил. Оксана не настаивала.

Она стояла рядом с ним ещё минуту, молча. Потом сказала:

— Мой брат пропал в этой школе. Год назад. Ты знаешь?

— Слышал.

— Он пришёл вечером забрать документы. Зашёл в лифт на первом этаже. Лифт приехал — пустой. Камеры видели, как он входит. Не видели, как выходит. Полиция не нашла. Никто не нашёл.

Она говорила ровно, без дрожи в голосе. Как человек, который рассказывал эту историю столько раз, что слова стали формулой — гладкой, отполированной, лишённой острых краёв.

— Я перевелась в 9А из 9В. Специально. Чтобы быть ближе к... к тому месту, где он исчез.

— Ты думаешь, что...

— Я ничего не думаю. Я просто хочу знать.

Пауза. Ветер из вентиляции — слабый, холодный, пахнущий пылью.

— Вова, — сказала Оксана, — что бы там ни было, наверху, — оно связано с Димой. Я это чувствую.

Вова посмотрел на лестницу. Тошнота накатила снова — сильнее, как прибойная волна.

— Я тоже, — сказал он. — Я тоже чувствую. Только... я не знаю, что именно.

Вечер пятого сентября. Столовая.

Соня нашла их случайно — или неслучайно, если верить в то, что школа сводит людей, которым нужно встретиться.

Максим, Вова и Таня Соколова сидели за дальним столом, говорили тихо, головы вместе. Соня подошла с подносом и села рядом — молча, как садятся кошки: без приглашения, без извинений, с видом существа, которое знает, что имеет право здесь быть.

— Я слышала, вы обсуждаете четырнадцатый этаж.

Три пары глаз повернулись к ней.

— Мы не... — начал Максим.

— Максим, у тебя записка «приходи наверх» торчит из кармана. Таня, у тебя в блокноте замеры температуры, и ты его закрыла, когда я подошла, но я уже видела цифры. Вова, тебя тошнит каждый раз, когда ты проходишь мимо лестницы на четырнадцатый. Я внимательная. Не обижайтесь.

Молчание.

— И что ты хочешь? — спросила Таня Соколова.

Соня положила на стол энциклопедию. Открыла на странице с подчёркнутым словом «Пожиратель».

— Я хочу, чтобы вы прочитали это. А потом — чтобы вы поговорили с Мариной Зайченко. Потому что с ней происходит что-то, и это связано с четырнадцатым этажом, и если я права — у нас проблема.

Максим взял книгу. Прочитал абзац. Поднял глаза.

— Пожиратель мыслей? Серьёзно?

— Серьёзно.

— Это же... фольклор. Сказки.

Соня посмотрела на него спокойно.

— Записка в твоём кроссовке — тоже сказка?

Максим открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Ладно. Рассказывай.

Соня рассказала. Про Марину — голос, который зовёт. Про книгу — подчёркнутое слово чужой рукой. Про тени, которые она видит, — нет, про тени она не рассказала. Ещё рано.

— Три градуса разницы, — сказала Таня Соколова, когда Соня закончила. — Записка с нечеловеческим почерком. Голос, зовущий по имени. Тошнота у Вовы. Лицо на фото Морозовой. Лампы, которые мигают ночью на закрытом этаже. Это... много совпадений.

— Это не совпадения, — сказала Соня. — Это паттерн.

Тишина за столом. Звуки столовой — чужие, далёкие, как радиопомехи.

— Допустим, — сказал Максим медленно. — Допустим, ты права. Допустим, наверху — что-то. Что мы делаем?

— Узнаём, что именно.

— А если это опасно?

— Оно уже опасно. Марину тянет наверх. Сегодня на перемене я видела, как она стоит у лестницы на четырнадцатый и смотрит на дверь. Стоит и смотрит. Как будто ждёт, когда откроют.

Вова поставил стакан с водой. Руки были абсолютно спокойны — большие, крепкие, руки самбиста. Но глаза — серьёзные.

— Она не должна туда подниматься, — сказал он. — Одна — не должна.

— Правильно, — сказала Соня. — Поэтому я предлагаю: мы идём вместе. Мы смотрим, что там. И мы не даём Марине пойти одной.

Люда Тихонова услышала их разговор случайно.

Она сидела за соседним столом — одна, как обычно, с тарелкой рисовой каши и бабушкиной тетрадью. Новенькая из Ульяновска, первую неделю в Москве. Длинная коса, скромная одежда, тихий голос с мягкими поволжскими «о». Никто не обращал на неё внимания. Новенькие первые две недели — невидимки.

Но Люда умела слушать. Бабушка научила: «Молчи и слушай, Людочка. Люди говорят больше, чем думают, и думают больше, чем знают».