Сергей Галактионов – Школа на грани миров (страница 7)

Марина вздрогнула. Повернулась. Глаза — расфокусированные, пустые. Потом — моргнула, и взгляд вернулся.

— Что?

— Ты сейчас... с кем разговаривала?

— Я не разговаривала.

— Ты шевелила губами.

Марина побледнела.

— Нет. Я не... Я просто думала.

— О чём?

— Не помню.

Они смотрели друг на друга. Тень вокруг Марины стала тёмно-серой — почти чёрной по краям. Соня никогда не видела такого цвета у живого человека. Только однажды — у бродячей собаки, которая металась по двору с пеной у рта. Собака была не бешеная. Собака была в ужасе. Она чувствовала что-то, чего не чувствовали люди.

Соня решила: хватит читать. Пора действовать.

Максим Орлов не любил странное. Странное — это когда нет правил, нет поля, нет ворот, нет мяча. Странное — это когда непонятно, куда бежать и от кого. На поле всё ясно: мяч, ворота, соперник, свисток. В жизни — сложнее, но Максим нашёл способ: делай что можешь, беги куда нужно, думай потом.

Записку он нашёл в раздевалке после тренировки.

Белый лист, сложенный вчетверо. Лежал в его кроссовке — левой, той, которую он всегда снимал первой. Ничего особенного, если бы не почерк.

«ПРИХОДИ НАВЕРХ»

Три слова. Печатные буквы. Но — неправильные. Слишком ровные. Каждая буква одинаковой высоты, одинаковой ширины, одинакового нажима. Как будто их писал не человек, а принтер, притворяющийся человеком. Или человек, притворяющийся принтером. Или что-то, что видело, как люди пишут, но не до конца поняло принцип.

Максим стоял в раздевалке, мокрый после душа, полотенце на плечах, и вертел записку в руках. Рядом — Лёха, переодевается, насвистывает что-то из рекламы.

— Лёх. Глянь.

Лёха взял записку. Прочитал. Перевернул. На обратной стороне — пусто.

— Может, от девчонки? — предложил он.

— Почерк как у робота. Ровный, без наклона. У какой девчонки такой почерк?

Лёха подумал.

— Может, девчонка-робот. Нынче такие бывают.

— Лёха. Серьёзно.

— Серьёзно — это когда мне в пять утра ящики таскать. А записки от роботов — это весело.

Максим не улыбнулся. Посмотрел на записку ещё раз. «ПРИХОДИ НАВЕРХ». Наверх — это куда? На какой этаж? Пятый? Десятый? Четырнадцатый?

Четырнадцатый.

Он не знал, почему эта цифра всплыла первой. Просто — всплыла. Как всплывает мяч, если его отпустить под водой.

— Выкинь, — сказал Лёха. — Кто-то прикалывается.

Максим скомкал записку. Бросил в урну. Потом — достал обратно. Расправил. Сложил. Засунул в карман куртки.

— Зачем? — спросил Лёха.

— Не знаю. На всякий случай.

«На всякий случай» — это было максимовское «я не понимаю, что происходит, но чувствую, что это важно». Он пользовался этой фразой редко. Лёха знал: когда Макс говорит «на всякий случай» — нужно обращать внимание.

Четвёртое сентября. Среда.

Таня Соколова стояла у лестницы на четырнадцатый этаж и измеряла температуру.

Термометр — из кабинета химии, заимствованный «для эксперимента» (технически — не враньё). Цифровой, точность до десятой градуса. Она провела три замера на двенадцатом этаже, три на тринадцатом и три — у подножия лестницы на четырнадцатый.

Двенадцатый этаж: 22.4, 22.3, 22.5 градуса. Среднее — 22.4.

Тринадцатый: 22.1, 22.0, 22.2. Среднее — 22.1.

Лестница на четырнадцатый: 19.2, 19.0, 19.3. Среднее — 19.2.

Три градуса разницы. За один лестничный пролёт. Без открытых окон, без сквозняка, без кондиционера. Кондиционеров на четырнадцатом этаже не было — это она проверила в техпаспорте школы, который нашла в канцелярии, пока секретарша пила чай.

Таня записала результаты в блокнот. Аккуратно, с датой, временем и условиями. Под записью — примечание:

«Температурная аномалия. 3.2 градуса на один пролёт. Причина неизвестна. Кондиционер отсутствует. Сквозняк отсутствует. Проверить: вентиляция? Теплопроводность стен? Что-то другое?»

Что-то другое. Таня Соколова была химиком до мозга костей — она верила в данные, в формулы, в реакции, в доказуемое. Но «что-то другое» — это было ненаучно, неточно, некрасиво. И всё же — было.

Она спрятала термометр в карман и пошла вниз. На третьей ступеньке обернулась — просто так, без причины.

Лестница на четырнадцатый этаж уходила вверх и заканчивалась закрытой дверью. Обычная металлическая дверь, серая, с табличкой «Ремонт. Вход воспрещён». Замок — навесной, ржавый.

За дверью было тихо.

Нет, не тихо. За дверью было ОЧЕНЬ тихо. Тише, чем должно быть за обычной дверью. Как будто за ней — не коридор с потолком и стенами, а вакуум. Пространство, из которого выкачали звук.

Таня стояла на ступеньке и смотрела на дверь. Потом развернулась и быстро пошла вниз.

Когда она проходила мимо кабинета физики, из двери вышла Анна Михайловна. Столкнулись почти нос к носу.

— Соколова? Ты чего здесь?

— Я... замеряла температуру.

— Температуру?

— Воздуха. У лестницы на четырнадцатый.

Пауза. Секунда. Две. Анна Михайловна смотрела на неё — внимательно, оценивающе. Как будто решала, что сказать, а что — не говорить.

— И что намерила?

— Аномалия. Три градуса разницы на один пролёт. Без видимых причин.

— Может, вентиляция?

— Проверила. Вентиляционных отверстий на этом участке лестницы нет.

Ещё одна пауза. Анна Михайловна коснулась камня на шее — машинально, быстро, будто проверяя, на месте ли он.

— Хороший эксперимент, Соколова. Аккуратный. Но я бы не советовала подниматься на четырнадцатый. Там строительная пыль, и порог безопасности по взвешенным частицам...

— Я не поднималась. Я измеряла внизу.

— Хорошо. Внизу — хорошо.

Анна Михайловна прошла мимо. Запах кофе и чего-то цветочного — духи? Нет, скорее мыло.

Таня смотрела ей вслед. Что-то было не так. Не в словах — слова были нормальные. В паузах. В том, как Анна Михайловна тронула камень на шее. В том, как она сказала «Хорошо. Внизу — хорошо» — с облегчением, которого не должно быть у учителя, который просто предупреждает о строительной пыли.

Таня достала блокнот и дописала: