Сергей Галактионов – Школа на грани миров (страница 24)
Кто — и зачем?
Никита крутил зажигалку между пальцев — левая рука, привычное движение, щелчок-поворот-щелчок — и смотрел в окно. За окном — Москва, серое небо, голуби на подоконнике. Нормальный мир.
В кармане — ключ. Не универсальный. Другой. Найденный вчера в коробке с инструментами на этажном щитке — маленький, медный, с круглой головкой. Не школьный. Старый. Как будто лежал там давно — не дни, не недели. Годы.
Никита не знал, подойдёт ли он. Но что-то — то самое ощущение, которое пять дней назад молчало, а теперь — не молчало, а ЗВАЛО — говорило: подойдёт.
Звонок. Конец урока. Никита встал, забросил рюкзак на плечо и вышел в коридор.
У входа в кабинет стоял Лёша Воронин — худой, бледный, наушники на шее, пальцы в чёрной краске от баллончика. Лёша ждал. Они всегда уходили вместе — две тени, два молчуна, два прогульщика, связанных не словами, а тишиной, которую оба понимали без перевода.
— Никит, — сказал Лёша, — ты куда?
— На девятый.
— Зачем?
— Кладовка.
Лёша посмотрел на него. Не спросил «какая кладовка» — Лёша знал. Никита рассказал ему о гудении, о горячей ручке, о ключе. Рассказал — как рассказывают близкому: без деталей, без объяснений, двумя фразами. Лёша понял.
— Я с тобой, — сказал он.
— Не обязательно.
— Обязательно.
Они не спорили. Никита — потому что знал, что Лёша не отступит. Лёша — потому что знал, что Никита полезет всё равно, и если полезет один — никто не вытащит.
Они поднялись на девятый этаж. Коридор — пустой, гулкий. Линолеум в шахматную клетку, плафоны дневного света, запах мела. На стене, рядом с дверью кладовки — маленький рисунок. Чёрный. Свежий.
— Это ты? — спросил Никита.
Лёша посмотрел.
— Нет. Я тут не рисовал.
— Это ВОРОН. Твой тег.
Лёша нагнулся. Рисунок — ворон, крылья расправлены, один глаз. Его стиль. Его линии. Его тег. Но — он не рисовал. Не здесь. Не на девятом этаже. Он рисовал на крыше, на вентиляционной трубе. На двенадцатом, у библиотеки. На третьем, у подсобки. Но не здесь.
— Может, кто-то скопировал, — сказал Лёша, но голос был неуверенный. Линии — точные. Не копия. Не подражание. Его рука. Его баллончик. Его ворон.
Но он не рисовал.
— Потом, — сказал Никита. — Сначала — кладовка.
Он достал ключ. Медный, старый, с круглой головкой. Вставил в замок.
Поворот.
Щелчок.
Дверь открылась.
Внутри — обычно. Вёдра, швабры, бутыли с дезинфектором, полка с тряпками. Тусклая лампочка на потолке — сорок ватт, жёлтый свет. Запах хлорки и сырости.
Ничего особенного. Кладовка как кладовка. Никита видел десятки таких.
Кроме одного.
В глубине — стена. И на стене — ТРЕЩИНА. Не штукатурная, не бетонная. Трещина — в воздухе. Как если бы пространство треснуло, как стекло, и из трещины — свет. Красноватый. Пульсирующий. Тёплый.
И — жар. Не от батареи, не от лампы. Жар, который шёл из трещины, как из приоткрытой духовки. Сухой, плотный, пахнущий чем-то, чему нет названия. Не сера. Не дым. Что-то — древнее, глубже, как запах раскалённого камня.
Лёша подошёл к трещине. Посмотрел — щурясь от света, прикрывая глаза ладонью.
— Никит, — сказал он тихо, — там — не стена. За трещиной — что-то. Я вижу... движение.
Никита подошёл. Заглянул.
За трещиной — не кирпич, не бетон, не труба. За трещиной — ПРОСТРАНСТВО. Красноватое, дрожащее, как мираж над раскалённым асфальтом. В пространстве — движение: что-то парило, что-то мерцало, что-то было ЖИВЫМ.
— Это, — сказал Никита ровным голосом, — не вентиляция.
— Нет, — согласился Лёша. — Это не вентиляция.
Они стояли и смотрели. Трещина — пульсировала. Расширялась на миллиметр — сужалась. Расширялась — сужалась. Как зрачок. Как рот, который пытается что-то сказать.
— Надо уходить, — сказал Никита.
— Да.
— Сейчас.
— Да.
Они не ушли. Потому что — в этот момент — дверь кладовки распахнулась.
Соня Полякова стояла на пороге с книгой под мышкой.
— Громов! Ты взял мою книгу и не вернул! Две недели!
Никита обернулся.
— Какую книгу?
— Энциклопедию! Мифы народов мира! Я дала тебе на перемене, ты сказал «завтра верну», и с тех пор — ничего! Я искала тебя по всей школе, и Оксана сказала, что ты пошёл на девятый, и я...
Она замолчала. Увидела трещину. Красный свет. Жар.
— Что, — сказала Соня, — это?
За её спиной — шаги. Тимоха Зубарёв — очки, мятая форма, портфель с тетрадями — шёл из библиотеки, где задержался после факультатива. Увидел открытую дверь кладовки. Остановился.
— Чего вы тут... — начал он. Увидел трещину. Замер.
Шаги из коридора. Марина Кистенёва — чёрная одежда, пирсинг, краска на пальцах — бежала от физрука. Не хотела на урок. Первая открытая дверь — кладовка. Забежала.
— Ой. Извините. Я...
Увидела. Замолчала.
Последней — Марина Зайченко. Шла за Кистенёвой — единственный человек, с которым общалась. Вошла тихо, как мышь.
— Что...
Шестеро. В кладовке. Перед трещиной.
— Отлично, — сказал Никита. — Просто отлично. Цирк.
— Громов, — сказала Соня, — что это?
— Не знаю. Трещина. Гудит пять дней. Я пришёл посмотреть.
— И ты не сказал НИКОМУ?
— Кому? Тебе? Классу? «Ребята, кладовка на девятом светится. Кто со мной?»