Сергей Галактионов – Школа на грани миров (страница 23)

В ту же ночь Саша Зайцев лежал в кровати и смотрел в потолок.

Не спал. Не мог. Не хотел.

Тетрадь-Бестиарий — на тумбочке. Открытая. Новая запись:

«12 сентября. Контакт 2. Пришельцы.

Вид: гуманоидные. Белые. Безликие. Суставы — инвертированные. Движение — дискретное (стоп-кадр). Без звука, но — щёлканье суставов.

Способ атаки: создание альтернативного пространства (копия этажа, искажённая). Ментальное давление (прощупывание? дознание?). Чёрные окна. Вода на полу. Понижение температуры.

Слабость: ЭЛЕКТРИЧЕСТВО. Разряд через воду — разрушает. „Кожа" — трескается, внутри — синий свет. Не органика. Не механика. Что-то третье.

Связь с демоном (гл. 1-2): НЕИЗВЕСТНА. Разные виды? Разные фракции? Общий враг — или разные?

Предсказание: сон за 7 дней до события. Точное совпадение: вода на полу, белая фигура, холод. Вывод: сны — не случайность. Сны — предупреждение. Школа „говорит" через сны? Частота?

Вопрос: предыдущий сон (коридор, жижа, Пожиратель) — исчез ПОСЛЕ уничтожения демона. Новый сон (белая фигура) — исчез ПОСЛЕ уничтожения пришельцев. Паттерн: сон = предупреждение о конкретном враге. Когда враг уничтожен — сон уходит.

Следующий вопрос: ЧТО ПРИСНИТСЯ ЗАВТРА?»

Он закрыл тетрадь. Лёг. Закрыл глаза.

За стеной — дед. Храп — ровный, мерный, как метроном. Надёжный звук. Единственный надёжный звук в мире, который перестал быть надёжным.

Саша заснул. Быстро — усталость победила страх.

Сон пришёл. Новый.

Красные скалы. Багровое небо. Реки чего-то светящегося — не лава, но похоже. Жар — на коже, на лице, в лёгких. И — фигура. Не белая, не безликая. Маленькая. Размером с кошку. С крыльями. С хвостом. С глазами — жёлтыми, умными, печальными.

Фигура посмотрела на Сашу. Моргнула. Повернулась. Ушла.

Саша проснулся. Привкус — не металла, не озона. Серы.

Он записал:

«Сон 3. Красные скалы, багровое небо, жар. Маленькое существо с крыльями. Не враждебное. Печальное. Привкус серы.

Ад?

Скоро.»

Утро. Тринадцатое сентября. Пятница. Коридор третьего этажа.

Никита Громов стоял у кладовки на девятом этаже и курил. Не сигарету — электронку, бесшумную, безымянную. Капюшон натянут, спина к стене, ноги вытянуты. Поза человека, которому некуда идти и незачем торопиться.

Руки — заняты. Зажигалка в левой, электронка в правой. Когда руки заняты — они не трясутся. Когда куришь — есть повод стоять в коридоре и никуда не идти. Потому что домой — нет. Потому что дома — ботинки отца, запах перегара, голос из комнаты.

Никита выдохнул пар. Посмотрел на дверь кладовки. Обычная дверь. Серая. Закрытая. Замок — простой, поворотный.

Он знал эту кладовку. Он знал ВСЕ кладовки в школе — с седьмого класса, когда начал прятаться от уроков и исследовать здание. Подсобки, чердак, подвал, вентиляция, пожарные лестницы — всё. Его мысленная карта школы была точнее любого плана БТИ.

Эту кладовку — единственную — он не открывал.

Не потому что не мог. Замок — простой, подобрать ключ — минутное дело. Не потому что боялся. Никита не боялся школы — школа была его домом больше, чем квартира с отцом.

Просто — каждый раз, когда он подходил к этой двери, что-то внутри говорило: «Не сейчас». Не голос. Не мысль. Ощущение — как «штормит» у Вовы, но другое. Не тошнота. Просто — «не сейчас».

Сегодня — «не сейчас» молчало.

Сегодня — за дверью было ГУДЕНИЕ. Тихое, ровное, как мотор. Или как трансформатор. Или как что-то, чему нет названия в учебниках и нет описания в энциклопедиях.

Никита затушил электронку. Спрятал в карман. Подошёл к двери.

Положил ладонь на ручку.

Горячая. Не тёплая — горячая. Как батарея на полную мощность. Как чайник, только что вскипевший.

Он отдёрнул руку. Посмотрел на ладонь — красная. Не ожог, но — красная.

— Что за... — сказал он тихо.

Гудение за дверью усилилось. На секунду. Потом — стихло. Как будто то, что за дверью, заметило его.

Никита отступил. Два шага назад. Три.

Развернулся и пошёл. Быстро. Не бегом — но быстро. Руки — в карманах. Зажигалка в левой — крутит, крутит, крутит.

На лестнице между девятым и восьмым этажами он остановился. Достал телефон. Посмотрел на экран.

Ни чата шестерых. Ни группы класса. Никого, кому можно написать: «Эй, кладовка на девятом гудит. Это нормально?»

Потому что Никита Громов не был ни в одной из групп. Ни в какой. Никита Громов был сам по себе — как всегда, как всю жизнь, как привык.

Он убрал телефон. Пошёл дальше.

За его спиной — дверь кладовки. Серая. Закрытая. Обычная.

Ручка — остывала. Медленно. Как остывает живое тело.

А внутри — гудение. Тихое. Ровное. Ждущее.

Запись из блога «Школа номер...», 13 сентября, 22:16:

«Пятница тринадцатое. Подходящий день для наблюдений.

Наблюдение 1: после урока физики в четверг шестеро одноклассников были мокрыми. Все шестеро. Без дождя. Без бассейна. Без видимых причин. У одного — рваный рукав. У другой — красные руки, как после мороза. У третьего — ожог на ладони.

Наблюдение 2: Ветрова завела новый блокнот. Отдельный. Маленький. Чёрная обложка. Прячет. Раньше — один блокнот, для всего. Теперь — два. Зачем?

Наблюдение 3: Кошкин носит в рюкзаке прибор, который пищит. Слышала. Он думает, что тихо. Он ошибается.

Наблюдение 4: фото с 14 этажа — по-прежнему чистое. Лицо не вернулось. Но. Я сделала новое фото — другой коридор, обычный, без лица. И на нём — шум. Цифровой шум. Как помехи. На всех остальных фото — чисто. На этом — шум.

Совпадение?

Пять дней назад я написала „может, паранойя".

Сегодня — не уверена.

Следим.»

Глава 4: «Кладовка»

Восемнадцатое сентября. Среда. Четвёртый урок. Алгебра.

Никита Громов не слушал. Это было нормально — Никита не слушал алгебру с седьмого класса, когда понял, что квадратные уравнения не помогут ему убежать из квартиры, где отец храпит на диване, а на столе — бутылка, третья за неделю. С тех пор алгебра превратилась в белый шум, под который Никита думал о другом.

Сегодня он думал о кладовке.

Пять дней. Пять дней с тех пор, как он почувствовал горячую ручку. Пять дней, в течение которых он возвращался к двери — каждый день, после уроков, когда коридор девятого этажа пустел — и стоял. Слушал. Гудение — тихое, ровное, как натянутая струна — не исчезало. Не усиливалось. Просто — было. Как будто за дверью работал прибор, о котором все забыли. Или как будто за дверью дышало что-то, о чём никто не знал.

Никита знал школу лучше любого ученика, учителя и, возможно, самого Степана Петровича — хотя в последнем он не был уверен. Каждый закоулок, каждый люк, каждая пожарная лестница, каждая подсобка — от подвала до крыши. Это не было хобби. Это было выживание. Когда тебе двенадцать и единственный способ не слышать крики из-за стены — уйти из дома, и единственное место, куда можно уйти — школа, ты начинаешь исследовать. Ходить по коридорам после закрытия. Забираться в вентиляцию. Открывать запертые двери — ключ от одной подходит к трём, ключ от другой подходит к пяти, а универсальный, который он стащил у завхоза в восьмом классе, подходит почти ко всем.

Почти.

К кладовке на девятом этаже универсальный ключ не подходил. Никита пробовал — трижды. Замок был другой. Не школьный — тяжелее, глубже, с механизмом, который не поддавался отмычке. Как будто кто-то специально поставил замок, который нельзя открыть обычным способом.