Сергей Галактионов – Школа на грани миров (страница 25)

— Хотя бы Ветровой.

— Ветрова не моя мать. И не моя начальница. И вообще — я работаю один.

— Ты...

Пол дрогнул.

Не метафорически. Буквально. Пол — бетонный, прочный, школьный — ДРОГНУЛ. Как будто здание кашлянуло. Или как будто что-то ВНИЗУ повернулось во сне.

Трещина — расширилась. На сантиметр. На два. Красный свет — ярче. Жар — сильнее. Запах — раскалённый камень, сера, что-то ещё, что-то, от чего Тимоха побледнел, а Марина-Зайка схватила Марину-Кисть за руку.

Пол дрогнул снова. Сильнее.

И — ушёл из-под ног.

Не провалился — выскользнул. Как ковёр, который выдернули. Как земля, которая решила, что больше не хочет быть землёй.

Падение. Не физическое — ощущение. Мир вывернулся наизнанку, как перчатка, как мокрая тряпка, которую выжимают, — и желудок подпрыгнул к горлу, и глаза заболели от света, и уши заложило, как в самолёте, и —

Тишина.

Жар.

Свет.

Никита стоял на камне.

Красном камне. Горячем. Шершавом. Настоящем — не копия, не иллюзия, не альтернативное пространство. Настоящий камень, под которым — жар, над которым — небо.

Небо — тёмно-фиолетовое. Без солнца. Без облаков. С чёрными молниями, которые не ударяли вниз, а ПОЛЗЛИ по небу, как трещины по стеклу. Горизонт — багровый, как рана. Далеко — реки чего-то светящегося: не лава, но похоже. Оранжевое, текучее, живое.

Скалы — вокруг. Красные, бурые, чёрные. Изломанные, как зубы. Острые. Древние.

Жар — на коже, на лице, в лёгких. Не обжигающий — как в сауне. Дышать — можно, но тяжело. Воздух — густой, тяжёлый, пахнущий камнем и серой.

— Нет, — сказал Никита. Ровным голосом. Абсолютно ровным. — Нет, нет, нет.

— Что... где мы... — Тимоха. Белый. Качается. Держится за Соню, которая держится за скалу.

— Мы, — сказал Никита, — в аду. Просто скажи — ад.

— Ты не можешь знать...

— Красные скалы. Реки лавы. Фиолетовое небо. Чёрные молнии. Запах серы. Либо ад, либо у меня очень плохой приход.

— Ты же не употребляешь...

— Вот именно. Значит, ад.

Лёша Воронин стоял на краю скалы и смотрел вниз. Тихо. Молча. Как всегда — наблюдал, прежде чем говорить.

Марина Кистенёва — чёрная одежда, пирсинг, хриплый голос — стояла посередине группы, и лицо у неё было странное. Не испуганное. Странное. Как у человека, который видит свой рисунок — оживший, трёхмерный, реальный.

— Я это рисовала, — сказала она. Тихо. Почти шёпотом. — На прошлой неделе. Красные скалы. Фиолетовое небо. Я рисовала это в блокноте. Думала — для нового комикса.

Все медленно повернулись к ней.

— Ты... рисовала — это? — Соня.

— Да. Точно это. Скалы. Небо. Цвет. Я... я не знала. Я думала, это из головы. Воображение.

Пауза.

— Когда? — спросила Соня.

— В прошлый четверг. Одиннадцатого.

— За неделю до того, как мы сюда попали.

— Да.

Соня посмотрела на Марину-Кисть долгим, внимательным, нечитаемым взглядом.

— У Саши Зайцева — сны, — сказала она. — У тебя — рисунки. Одно и то же: предвидение. Только — через разные каналы.

— Я не...

— Потом. Сначала — выжить. Потом — обсуждать.

Марина Зайченко стояла позади всех. Маленькая, тихая, с огромными глазами. Не плакала — держалась. Руки — вцепились в рукава кофты, костяшки белые. Вова — тот Вова, который не дал ей уйти к демону, — был далеко, в классе, в нормальном мире. Здесь — она одна. Из тех, кого она знала и кому доверяла, — только Марина-Кисть. Тёзка. Противоположность. Якорь.

— Марина, — сказала Марина-Кисть, не оборачиваясь, — ты в порядке?

— Н-нет.

— Отлично. Я тоже. Держись рядом.

Марина-Зайка шагнула ближе. Взяла Кистенёву за руку. Та не отдёрнула — сжала. Крепко.

Первый час — разведка.

Никита привык исследовать. Это было его суперспособностью — не мышцы, не мозг, не храбрость. Исследование. Карта в голове, маршруты, выходы, тупики. В школе — он знал каждый закоулок. Здесь — ни одного.

И это ломало его.

В школе он мог убежать. Всегда. В любой момент — подсобка, вентиляция, пожарная лестница, крыша. План Б. План В. План Г. Здесь — ничего. Красные скалы, открытое пространство, ни стен, ни дверей, ни коридоров. Негде спрятаться. Некуда бежать.

Он стоял на краю скалы и впервые в жизни не знал, куда идти. Руки — в карманах. Зажигалка — в левой. Крутит. Крутит. Крутит. Руки не трясутся. Пока.

— Нам нужно найти выход, — сказала Соня. — Мы провалились через трещину. Значит, трещина — проход. Если мы найдём трещину с этой стороны — вернёмся.

— Если она ещё открыта, — сказал Тимоха.

— Если она ещё открыта. Да.

— А если нет?

Соня не ответила. Ответ был очевиден и произносить его вслух не хотелось.

Лёша Воронин спустился на нижний уровень скалы. Осматривал — молча, как всегда. Его глаза — привыкшие к граффити, к линиям, к формам — искали паттерны. Знакомое в незнакомом.

И нашёл.

— Никит, — позвал он. Тихо. — Иди сюда.

Никита спустился. Лёша стоял у стены — вертикальной красной скалы — и смотрел на неё.

На скале — рисунок. Чёрный. Знакомый. ВОРОН. Крылья расправлены, один глаз, смотрит вниз.

Его тег. Его стиль. Его линии.

Но — не его рука. Потому что он не был здесь. Никогда. Он нарисовал ворона на крыше школы, на вентиляционной трубе. Он нарисовал ворона у библиотеки, на двенадцатом. Он нарисовал ворона на третьем, у подсобки.

А рисунок — здесь. В аду. На красной скале. Как будто его граффити ПРОЕЦИРОВАЛОСЬ. Через трещину. Через пространство. Через миры.

— Это твой, — сказал Никита.

— Да.