Сергей Галактионов – Школа на грани миров (страница 21)

— Артём, — сказала Оля по рации (школьная рация, из кабинета ОБЖ, — Сергей нашёл). — Отвлекай вторую группу. Справа.

Артём увидел — ещё две фигуры, выходящие из бокового коридора. Маленький — да. Юркий — да. Проскочит — надеялся.

Он выбежал навстречу — мокрый, маленький, орущий что-то бессвязное, размахивая руками. Фигуры повернулись к нему. Он нырнул между ними — буквально, как на футбольном поле, когда нужно проскочить между двумя защитниками. Фигуры — медленные в реакции — потянулись за ним, как подсолнухи за солнцем.

Артём вбежал в зону поражения. Вода — по колено. Провод — под ногой.

— АРТЁМ! — крикнула Оля. — ВЫХОДИ! СЕЙЧАС!

Артём прыгнул. Не красиво — криво, неуклюже, по-подростковому, одной ногой на сухой пол, второй — ещё в воде. Кира схватила его за шиворот и РВАНУЛА — с силой, которой в ней никто не подозревал. Артём вылетел из воды, как пробка из бутылки.

Пять фигур стояли в зоне поражения. В воде. На проводах.

— СЕЙЧАС! — крикнула Оля.

Денис — замкнул.

Вспышка.

Не белая — голубая. Электрическая дуга — яркая, трескучая, пахнущая озоном и горелой резиной. Ток пошёл через воду — и через всё, что в ней стояло.

Фигуры — ЗАМЕРЛИ.

Не от боли — от шока. Их гладкая белая поверхность — затрещала. Линии — тонкие, как нити паутины — побежали по ним, от ног к голове. Линии — голубые, мерцающие, как символ на стене.

Потом — ТРЕСК. Как разбивающееся зеркало. Поверхность фигур раскололась — и внутри — не плоть, не механизм, не органы. СВЕТ. Холодный. Синий. Мерцающий. Как неоновая лампа, заключённая в скорлупу.

Фигуры распадались. Медленно — как тает лёд, как рассыпается песочный замок. Куски белой «кожи» отваливались и — не падали в воду. Растворялись в воздухе. Испарялись. Свет внутри — слабел, мигал, гас.

Через десять секунд от пяти фигур не осталось ничего. Только — вода, чуть теплее, чем была. И запах озона — сильный, плотный, как после грозы.

И с ними — исчезло всё.

Вспышка. Белая. Та же, что была в начале, — только наоборот. Мир вывернулся, как перчатка, — и вернулся.

Шестеро стояли в классе. В том же классе. За теми же партами.

Анна Михайловна — у доски. Мел — в руке. Формула — на полуслове.

— ...и таким образом, частота колебаний определяется по формуле...

Часы на стене — 11:42. Третий урок. Полдень. Ничего не изменилось. Ни секунды не прошло.

Одноклассники сидели на местах. Матвей что-то шептал Лёхе. Никита крутил зажигалку. Дарина проверяла телефон. Всё — как было. Как будто ничего не происходило.

Только —

Одежда шестерых — мокрая. По колено. Вода с ботинок — капала на пол. У Артёма — рукав порван (Кира рванула слишком сильно). У Киры — руки красные, как после мороза. У Дениса — на ладонях — ожог от провода: тонкая красная полоса.

И в руках Сергея — обломок стула. Ножка. Он вцепился в неё, когда ставил баррикаду, и не выпустил при переходе.

Он посмотрел на ножку. Потом — вокруг. На одноклассников, которые не замечали ничего. На Анну Михайловну, которая продолжала урок, как ни в чём не бывало.

На Олю — мокрую, бледную, с блокнотом, прижатым к груди.

На Киру — красные руки, красные глаза, ровная спина.

На Артёма — рваный рукав, дикие глаза, монета в кулаке.

На Дениса — ожог, прибор, стрелка, которая медленно, нехотя возвращалась к нулю.

На Сашу — тетрадь, открытая на чистой странице, ручка наготове.

Шестеро смотрели друг на друга. Мокрые в сухом классе. С оружием в руках среди мирного урока. С тайной, которая жгла изнутри, как ожог на ладони Дениса.

Максим Орлов — третья парта, средний ряд — обернулся. Посмотрел на них. На мокрую одежду. На обломок стула в руке Сергея. На ожог на руках Дениса.

Открыл рот.

Оля покачала головой. Еле заметно. Одно движение — «не спрашивай».

Максим закрыл рот. Но глаза — запомнили.

После урока — коридор. Шестеро стоят у окна. Окно — нормальное, за ним — Москва, облака, воробьи. Нормальный мир. Тёплый. Светлый.

Долгое молчание.

Кира — первая:

— Когда я бежала... Когда они шли за мной... Я думала одну вещь. Одну-единственную вещь.

Все смотрели на неё.

— Я думала: если я сейчас умру — никто не будет плакать. Потому что никто не знает настоящую меня. Все знают — Кира Снежина, отличница, дорогая одежда, идеальная жизнь. А настоящая — девочка, у которой отец в тюрьме и мать пьёт. И я подумала: какая тупая смерть — умереть в чужом образе.

Тишина.

— Поэтому я побежала. Не потому что храбрая. Потому что — если я уже притворяюсь каждый день, ещё один раз — не сложно.

Она замолчала. Руки — в карманах. Пальцы — сжаты.

Оля смотрела на неё. Долго. Потом сказала:

— Ты была храбрая. Независимо от причины.

— Не надо, Ветрова.

— Не «надо» или «не надо». Факт. Ты выбежала к ним. Одна. И увела их к ловушке. Это — храбрость.

— Это — привычка. Я каждый день выхожу из дома и притворяюсь. Это не храбрость. Это — привычка.

— Может, — сказала Оля, — привычка — это и есть храбрость. Когда делаешь каждый день. Несмотря ни на что.

Кира посмотрела на Олю. Впервые — без стены. Без фасада. Без маски. Глаза — красные, усталые, честные.

— Спасибо, — сказала она. Тихо. Как слово, которое произносишь впервые.

— Не за что.

Пауза.

— Ветрова.

— Да?

— Тебе говорили, что ты жутко раздражаешь, когда командуешь?

— Каждый день.

— Хорошо. Продолжай.

Они разошлись. Каждый — в свою жизнь, в свой урок, в свою маску нормальности.

Оля села за парту. Открыла блокнот. Новая страница. Заголовок — аккуратный, округлый:

«ХРОНИКА ЩЕЛИ»

Первая запись: