Сергей Галактионов – Школа на грани миров (страница 17)

Он поднял глаза. Анна Михайловна стояла у доски, спиной к классу, и писала формулу. Мел скрипел — ровно, ритмично.

На доске, в углу, мелким почерком — не Анны Михайловны, ничьим, — было написано число: 14.

Саша моргнул. Посмотрел снова. Число — исчезло. Или не было. Или показалось. Или —

Звонок. Урок окончен.

Перемена. Коридор третьего этажа.

Оля шла к кабинету, когда увидела Дениса Кошкина, стоящего у стены с закрытыми глазами и прижимающего к уху что-то похожее на транзисторный приёмник.

— Кошкин?

Денис открыл глаза. В руке — не приёмник. Прибор: серая коробка размером с пенал, с тумблером, стрелочным индикатором и антенной из проволоки. На корпусе — выцветшая надпись: «НИИ-47. Детектор ПА. Серия 3. 1983».

— Привет, Ветрова.

— Что это?

— Дедов прибор. Из гаража. Я его починил на выходных. Ну, не совсем починил — заменил конденсатор и перепаял контакт. Но он работает. Вроде бы.

— Что он делает?

Денис помолчал. Посмотрел на прибор. На Олю. Снова на прибор.

— Пищит, — сказал он.

— Пищит?

— Пищит. Когда я его включаю в школе — он пищит. Дома — не пищит. На улице — не пищит. В автобусе — не пищит. В школе — пищит. Постоянно. Тихо. Но — пищит.

Оля посмотрела на прибор. Стрелка индикатора — чуть правее нуля. Дрожит. Еле заметно, как ресница на ветру.

— Что значит «ПА» в названии?

— «Пространственная аномалия». Я нашёл дедову тетрадь — там записи. Координаты, замеры, графики. Он работал в каком-то НИИ в восьмидесятых. Изучал... ну... аномальные зоны. Я думал, это фигня. Конспирология, дедушкины сказки. Но прибор — работает. Он что-то ловит.

— В школе.

— В школе. Особенно сильно — у лестницы на четырнадцатый этаж. И ещё — на третьем этаже, у подсобки. И на девятом, у кладовки. И вот тут, — он кивнул на стену, — слабее, но тоже.

Оля достала блокнот. Привычка — записывать, фиксировать, контролировать.

— Покажи.

Денис показал. Прошли по коридору — стрелка дрожала, еле заметно. Дошли до подсобки на третьем этаже — той самой, где Артём слышал дыхание стены первого сентября. Стрелка дёрнулась вправо. Заметно.

— Видишь? — сказал Денис. — Здесь — сильнее.

Оля положила ладонь на стену рядом с дверью подсобки. Стена — обычная. Прохладная. Нет, не прохладная. Тёплая. Чуть-чуть. На полградуса. Может, показалось.

Может, нет.

— Кошкин, — сказала Оля, — никому не говори. Пока.

— Почему?

— Потому что я хочу сначала понять, что мы имеем. Данные — потом выводы. Не наоборот.

Денис кивнул. Он уважал логику. Даже когда логика говорила, что дедовский прибор из закрытого НИИ восьмидесятых годов пищит в школе, которая построена на месте снесённой церкви и имеет три этажа, не существующих в документах.

Оля записала в блокнот:

«12 сентября. Прибор Кошкина — детектор „ПА" (пространственных аномалий?). Реагирует на школу. Сильнее: 14 этаж, подсобка 3 эт., кладовка 9 эт. Связь? Проверить.»

Между строчками, мелким почерком, она дописала:

«Что-то не так с этой школой. Я всегда это чувствовала. Теперь — начинаю понимать.»

Третий урок. Физика. Анна Михайловна — у доски.

Формула — волновое уравнение. Мел — скрипит. Класс — скучает. Обычный четверг в обычной школе в обычном сентябре.

И тогда — свет.

Не вспышка — ЗАЛП. Белый, абсолютный, как если бы кто-то выкрутил яркость мира на максимум и сломал регулятор. Белый свет — везде: из окон, из ламп, из стен, из пола. Ни звука. Ни движения. Только свет — чистый, плотный, давящий на глаза, как ладонь.

Длился — долю секунды. Меньше моргания. Меньше вздоха.

Потом — тьма. Не настоящая, не ночная — просто контраст. Глаза, ослеплённые белым, не видели ничего три секунды, пять, семь.

И когда зрение вернулось —

Оля сидела за партой.

Та же парта. Тот же кабинет. Тот же запах мела и казённого мыла. Только — пусто.

Не «мало людей». Не «некоторые ушли». ПУСТО. Двадцать парт — все свободны. Стулья — на местах, как будто на них никто не сидел. Доска — чистая. Ни формул, ни мела, ни Анны Михайловны.

Тишина.

Оля встала. Стул скрипнул — громко, неестественно громко в пустом кабинете. Она обернулась.

За ней — Сергей Белов. Бледный, с широко открытыми глазами за подклеенными очками. Стоит у своей парты, руки вцепились в край.

Дальше — Денис Кошкин. Рюкзак на полу, рот открыт. Прибор деда в руке — стрелка ушла вправо до упора и дрожит.

Кира Снежина — у окна. Стоит неподвижно, как статуя. Лицо — белое, как мел. Пальцы — сжаты в кулаки.

Артём Малов — посередине класса. Монета выпала из пальцев и катилась по полу, описывая круги, всё уже, уже, пока не легла — десять рублей, 2019 год, орлом вверх.

Саша Зайцев — предпоследняя парта. Сидит. Не двигается. Глаза — как у человека, который видит во сне то, что происходит наяву.

Шестеро. Из двадцати одного — шестеро.

— Где все? — сказала Оля.

Голос — ровный. Командный. Внутри — паника, горячая, кислая, поднимающаяся из живота к горлу. Но голос — ровный. Всегда ровный. Потому что если голос дрогнет — дрогнет всё.

— Где — все? — повторила она.

Никто не ответил. Потому что отвечать было некому — и нечего.

Сергей первым подошёл к окну. Посмотрел.

— Оля, — сказал он. Голос — тихий, правильный, но под правильностью — трещина. — Окна.

Оля подошла. Посмотрела.

Окна были ЧЁРНЫМИ.

Не тёмными — чёрными. Абсолютно. Как экран выключенного телевизора. Ни неба, ни домов, ни деревьев, ни Москвы. Чернота — плотная, непрозрачная, бесконечная.

— Это не ночь, — сказал Сергей. — Третий урок. Полдень. За окном — день. Был — день.

Кира подошла. Тронула стекло пальцем. Стекло — холодное. Нет — ледяное. Палец прилип на долю секунды, как к железу на морозе.

— Что это? — спросила Кира. Голос — ровный, как у Оли. Две девочки, которые умели не показывать страх. Две девочки, которые строили стены между собой и хаосом — каждая по-своему, каждая — из своего материала.