Сергей Галактионов – Школа на грани миров (страница 14)

— ЛЮДА! — крикнула Соня. — ЗАГОВОР! СЕЙЧАС!

Люда выпрямилась. Открыла рот.

И начала читать.

Голос — тихий, с мягкими поволжскими «о» — изменился. Стал ниже. Глубже. Старше. Как будто через Люду говорила не она, а кто-то другой. Кто-то, кто знал эти слова так давно, что они стали частью тела, частью крови, частью костей.

Слова были старые — старше Москвы, старше школы, старше бетона и арматуры. Слова, которые произносились у костров, когда ночь была единственным врагом, и огонь — единственным щитом. Люда не понимала всех слов — они были на смеси старославянского и чего-то ещё, чего-то, что не помещалось ни в один учебник, — но она ЧУВСТВОВАЛА их. Каждый слог — как нота, каждое слово — как аккорд, и вместе — мелодия, которая была не заклинанием, а молитвой. Молитвой к чему-то, что стояло по ту сторону страха и тьмы.

Демон — замедлился.

Шёпот из его рта — захлебнулся, как радио, из которого выдернули антенну. Фигура — дрогнула, потеряла чёткость, как изображение на сломанном телевизоре. На секунду — только на секунду — она стала прозрачной, и за ней — СКВОЗЬ неё — была видна воронка.

Таня подняла бутылку. Руки тряслись — но руки химика привыкли к точности, даже когда мир рушится. Она облила прут Вовы — святая вода хлынула по ржавому железу, полынь налипла комками.

— ВОВА! БЕЙТЕ! ОБА! В ВОРОНКУ!

Вова понял без слов. Поднял арматуру — мокрую, пахнущую полынью — и ткнул. Не ударил — ткнул, как копьём. Прямо в воронку.

Таня — короткий прут. Рядом. Тоже в воронку.

И Марина — маленькая, бледная, трясущаяся Марина, которая не должна была тут быть, которая должна была стоять сзади, которая должна была бежать, — подошла к Максиму.

Он стоял — стекленевший, с пустыми глазами, голос отца внутри его черепа, как крысы в клетке. Марина — плача, со слезами, текущими по лицу — взяла его за руку.

Её слёзы упали на его ладонь.

И — как тогда, с Вовой — звук. Тихий, живой, настоящий. Не голос отца. Другой звук. Звук реальности. Звук мира, в котором есть люди, и они стоят рядом, и они ЗДЕСЬ, и они не отпустят.

Максим моргнул. Раз. Два. Глаза — ожили.

— Что...

— Арматура, — сказала Марина. Тихо. Дрожащим голосом. Но — без извинений. — Бей.

Максим нагнулся. Поднял прут. Посмотрел на воронку — в которой уже торчали два прута, вогнанных Вовой и Таней. Воронка — трещала. Рвалась. Чернота — расходилась, как лёд под ударом.

Максим занёс арматуру.

Люда произнесла последнюю строчку заговора — низким, чужим, старым голосом, который прозвучал, как удар колокола.

И Максим ударил.

Воронка — РАСКОЛОЛАСЬ.

Не звук. Не свет. Не взрыв. Что-то среднее — между всем и ничем. Воронка разошлась, как разрывается мыльный пузырь, и из неё — хлынуло. Не свет и не тьма. Что-то, что было и тем и другим. Волна — прозрачная, невидимая, но ощутимая каждой клеткой — прошла через комнату, через шестерых, через стены, через потолок.

Демон — закричал.

Не человечески. Не по-звериному. Так кричит что-то, что теряет право на существование. Высокий, тонкий, уходящий за пределы слышимости крик — и фигура начала распадаться. Не рассыпаться, не таять — именно распадаться. Как будто кто-то тянул за нитки, и ткань расходилась, и под тканью — ничего. Пустота.

Сначала — пальцы-иглы. Растворились в воздухе, как дым. Потом — руки. Потом — ноги. Туловище. Провал-лицо — последним. Рот закрылся. Шёпот — стих. Провал — сжался, как зрачок, — и исчез.

Тишина.

Настоящая тишина. Не вакуумная, не мёртвая — живая. Тишина комнаты, в которой только что было шестеро людей и демон, а теперь — только шестеро людей.

Узоры на стенах — лица, нарисованные чем-то бурым — побледнели. Стали серыми. Потом — прозрачными. Потом — исчезли. Стены стали просто стенами: бетон, штукатурка, серая краска.

Воронка — исчезла. На её месте — пол. Обычный бетонный пол с трещинами и строительной пылью.

Комната стала просто комнатой. Маленькой, пыльной, незаметной. Комнатой, которой нет на плане здания, — но теперь в ней не было ничего, кроме пыли и шестерых подростков, стоящих с арматурой в руках.

Максим выдохнул. Выдох — длинный, рваный, как у человека, которого держали под водой и наконец отпустили.

— Оно... — начал он.

— Всё, — сказала Соня. — Якорь разрушен. Дух развеялся. Всё.

Тишина.

Максим посмотрел на арматуру в руках. Она дымилась — слабо, почти незаметно. Полынь на ней — обуглилась. Железо — горячее, хотя не было огня.

Он аккуратно положил прут на пол. Руки тряслись. Сильно. Обе.

— Бро, — сказал он, обращаясь к никому конкретно, — меня сейчас вырвет.

Его не вырвало. Но трясло — двадцать минут, без перерыва. Он сидел на полу тринадцатого этажа, привалившись спиной к стене, и его трясло, как в лихорадке, и зубы стучали, и он не мог остановить ни то, ни другое.

Они выбрались из комнаты через дыру в стене. Спустились на тринадцатый этаж. Сели на пол — все шестеро, в ряд, прислонившись к стене.

Никто не говорил.

Максим трясся. Вова сидел, обхватив колени, глаза закрыты. Таня прижимала к себе пустую бутылку — машинально, как ребёнок прижимает игрушку. Соня держала книгу на коленях и не могла перестать листать страницы — пальцы двигались сами, без цели. Люда молчала, бабушкина тетрадь прижата к груди, губы всё ещё шевелились — заговор закончился, но тело помнило ритм.

Марина сидела рядом с Вовой. Не плакала. Впервые за этот день — не плакала. Просто сидела и дышала. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Через двадцать минут Максим перестал трястись. Через тридцать — заговорил:

— Окей. Мы только что убили демона. Арматурой. В школе. После уроков.

Пауза.

— Если бы мне это сказали неделю назад, я бы подумал, что это сюжет плохого аниме.

Соня:

— Не плохого. Среднего.

Вова, не открывая глаз:

— Можно я не буду комментировать и просто посижу?

Таня Соколова посмотрела на пустую бутылку. Потом — на всех.

— Я только что поняла, — сказала она, — что святая вода с полынью имеет pH 6.8. Это значит, что демонов убивает слабокислая среда. Как кефир.

Пауза. Длинная.

Максим:

— Ты хочешь сказать, что мы могли облить его кефиром?

— Теоретически...

— Я дрался с ДЕМОНОМ. АРМАТУРОЙ. А мог КЕФИРОМ.

Вова, всё ещё с закрытыми глазами:

— Арматурой эпичнее.

— Спасибо, Вова. Единственный нормальный человек.

Смех. Тихий, нервный, дрожащий — смех людей, которые живы и не верят в это. Смех, который не был весёлым, но был необходимым — как воздух, как вода, как святая вода с полынью.

Марина не смеялась. Но — улыбнулась. Чуть-чуть. Одним уголком рта.

Вова заметил. Не сказал ничего. Но — тоже улыбнулся.