Сергей Галактионов – Школа на грани миров (страница 13)

Вова рванулся.

Тишина — взорвалась. Звуки вернулись все сразу, как удар по ушам: шёпот воронки, дыхание пятерых, грохот собственного сердца. Вова схватил Марину за плечи — сильно, грубо, как хватают тонущего — и рванул назад.

Марина дёрнулась. Не она — ОНО дёрнуло через неё. Рывок — неестественно сильный для маленькой девочки, как будто за ней тянули стальным тросом. Вова упёрся ногами — самбист, центр тяжести низко, устойчивость — и держал.

— МАРИНА!

Она не слышала. Тянулась к воронке. Глаза пустые, рот открыт, из него — мамин голос, но искажённый, как из динамика, в который попала вода:

— Пусти... пусти... мне хорошо... пусти...

— ТАНЯ! — крикнул Вова. — БРЫЗГАЙ!

Таня стояла с пульверизатором — глаза стеклянные, пустые, разум — выключен. Пожиратель забрал её мысли.

— ТАНЯ! ПРОСНИСЬ! ЭТО НЕ НАСТОЯЩЕЕ!

Ничего. Таня смотрела сквозь него.

— ЭТО НЕ НАСТОЯЩЕЕ! — Соня. Она первой выплыла из морока — книжные знания, тренированный разум, привычка анализировать. — ОН ПИТАЕТСЯ НАШИМ СТРАХОМ! КАЖДЫЙ СЛЫШИТ СВОЁ! ЭТО — ИМИТАЦИЯ!

Голос Сони — как пощёчина. Таня моргнула. Раз. Два. Зрачки сфокусировались.

— Что...

— БРЫЗГАЙ! НА МАРИНУ! БРЫЗГАЙ!

Таня подняла пульверизатор — руки тряслись, палец на кнопке — и нажала. Струя мелких капель — святая вода, полынь, pH 6.7 — ударила Марине в лицо.

Марина закричала.

Не от боли — от пробуждения. Как человек, которого окатили ледяной водой во сне. Тело дёрнулось, глаза расширились — и в них вернулась ОНА. Марина. Настоящая. Испуганная, растерянная, мокрая.

— В-Вова? Что... Где я?

— Ты пыталась войти в воронку. Я тебя держу.

Она посмотрела вниз — на его руки на своих плечах. Потом — на воронку, в двух шагах от неё. Чернота. Шёпот. Голод.

Марина заплакала.

Не от страха — хотя страх был, огромный, парализующий, заполняющий грудную клетку, как вода. Она плакала, потому что на секунду ей было ХОРОШО. Там, в голосе, в ласке, в мамином тепле — ей было хорошо. И это «хорошо» было ложью. И ложь была слаще любой правды. И от этого — больнее всего.

Слёзы текли по щекам, по подбородку, капали на руки Вовы — большие, грубые, которые он стеснялся перед девочками, но которые сейчас держали маленького человека, как держат что-то хрупкое и бесконечно ценное.

И там, где слёзы Марины упали на кожу Вовы, — произошло кое-что.

Вова был в тишине. Мир — мёртвый, пустой, безмолвный. Пожиратель забрал звуки, и вместе с ними — волю, силу, смысл. Вова держал Марину, но сам тонул — в тишине, в ничто, в бесконечной пустоте.

И тогда — капля. Тёплая, солёная, живая.

Упала на запястье. И — звук. Маленький, едва заметный. Не голос. Не слово. Просто — звук. Как первая капля дождя после засухи.

Потом — ещё одна. И ещё. Слёзы Марины, текущие на его руки. И с каждой каплей — звуки возвращались. Сначала — дыхание. Потом — шёпот воронки. Потом — голоса друзей.

Тишина отступила.

Вова моргнул. Мир — вернулся. Пыльная комната, лица на стенах, воронка, шестеро людей — всё на месте. Реальное. Живое.

Он посмотрел на свои руки. На капли Марининых слёз на запястье. Они — светились? Нет, показалось. Просто — блестели в свете фонаря. Просто — слёзы.

Или нет.

Потом он будет думать об этом. Потом — анализировать, вспоминать, сопоставлять. Сейчас — не время.

Сейчас — из воронки полезло.

Оно не появилось — оно ВЫДАВИЛОСЬ. Как паста из тюбика, как гной из раны. Медленно, тягуче, с мокрым хлюпающим звуком, от которого желудок переворачивался.

Фигура. Гуманоидная — две руки, две ноги, голова. Но — неправильная. Кожи не было. Вместо неё — что-то блестящее, тёмно-красное, как мышечная ткань без кожного покрова. Мокрое. Пульсирующее. Живое.

Лицо — провал. Не дыра, не тьма — именно провал. Место, где должно быть лицо, было... пустым. Не чёрным — пустым. Как окно, за которым — ничто.

Рот — ниже провала — существовал. Широкий, от уха до уха (если бы были уши), с зубами, которые были не зубами, а иглами. Длинными, тонкими, загнутыми внутрь. Рот открылся — и из него пошёл ШЁПОТ. Не один голос — сотни. Все голоса, что они слышали: отцовский, книжный, бабушкин, мамин. Все одновременно, сливаясь в кашу, в белый шум, в давление на барабанные перепонки.

Руки — длинные, непропорционально длинные, с пальцами, как спицы. Десять пальцев на каждой руке. Или двенадцать. Или восемь. Количество менялось, если не смотреть прямо.

Фигура встала в полный рост. Два метра. Два с половиной. Потолок — низкий — не позволял больше, и фигура согнулась, нависла, как паук в углу.

Холод — удвоился. Утроился. Дыхание — паром. Пальцы — немеют.

— Господи, — сказал Максим.

Это не было молитвой. Это было — констатацией. Единственное слово, которое нашлось.

Фигура повернула провал-лицо к Марине. Шёпот изменился — из хаоса голосов выделился один. Мамин. Ласковый. Зовущий.

— Мариночка...

Марина спряталась за Вову. Вцепилась в его куртку. Вова не двинулся. Стоял — прут в одной руке, Марина за спиной. Как дерево на берегу, которое не сдвинешь.

Демон — Пожиратель, Мыслоед, Думоглот, существо из низших пластов мироздания, описанное в энциклопедии 1982 года на странице 347, — сделал шаг к ним.

И Максим ударил.

Не от храбрости.

Потом, когда они будут сидеть на тринадцатом этаже, мокрые, трясущиеся, пахнущие полынью и собственным потом, Лёха спросит: «Бро, как ты решился?» — и Максим скажет: «Не решался. Просто руки сделали раньше, чем голова подумала». И это будет правда. Абсолютная, голая, неприукрашенная правда: он не думал. Он УДАРИЛ. Потому что перед ним стояло что-то, что хотело забрать Марину, а за Максимом стояли пятеро, и думать было некогда, и бояться было некогда, и оставалось только — бить.

Арматура — метровый стальной прут, ржавый, мокрый от святой воды, пахнущий полынью — врезалась в фигуру.

ЗВУК. Не удар по плоти — другой. Как если бы ударили по барабану, наполненному водой. Глухой, мокрый, расходящийся волной. И — ШИП. Шипение, как когда вода попадает на раскалённую сковороду. Там, где арматура коснулась «кожи» демона — дым. Белый, едкий, пахнущий горящей полынью.

Демон — ЗАВЫЛ.

Не человеческим голосом. Ничьим голосом. Звук — выше ультразвука, ниже инфразвука, одновременно в обоих диапазонах, проникающий через кости, через зубы, через позвоночник. От этого звука Таня выронила бутылку. Люда согнулась пополам. Соня зажала уши.

Демон отшатнулся. Место удара — дымилось. Ткань — если это была ткань — пузырилась и чернела, как будто святая вода с полынью была кислотой.

— РАБОТАЕТ! — крикнул Максим. — РАБОТАЕТ!

Он ударил снова. И снова. Прут летел, шипение, дым, вой. Демон отступал — но не падал. Каждый удар причинял боль, но не убивал. Каждый удар — как укол булавкой в слона: больно, но не смертельно.

— НУЖНО ПОПАСТЬ В ВОРОНКУ! — крикнула Соня. — ОН ПРИВЯЗАН К НЕЙ! В КНИГЕ СКАЗАНО — РАЗРУШИ ЯКОРЬ, И ДУХ РАЗВЕЕТСЯ! ВОРОНКА — ЭТО ЯКОРЬ!

Максим обернулся. Воронка — за демоном. Между ними — два с половиной метра живого кошмара.

— ВОВА! СЛЕВА!

Вова рванулся. Прут — удар слева, по ноге-спице демона. Шипение, дым. Демон покачнулся — и развернулся к Вове.

Ошибка. Демон отвернулся от Максима, и Максим — рванул мимо, к воронке, с арматурой наперевес. Два шага. Три. Воронка — чёрная, бездонная, шепчущая — под ним.

Демон понял. Обернулся. Рука-спица — метнулась к Максиму, как кнут.

Пальцы-иглы коснулись его плеча — и Максим услышал отца. Не шёпот — КРИК. Прямо в мозг, без ушей, без воздуха, без посредников. «ТЫ БЕСПОЛЕЗЕН. ТЫ НИ НА ЧТО НЕ СПОСОБЕН. ТЫ СЛАБЫЙ, КАК Я, СЛАБЫЙ, КАК Я, СЛАБЫЙ, КАК Я...»

Максим дёрнулся. Арматура вылетела из рук. Он стоял перед воронкой, руки висели, глаза стекленели, и голос отца был ГРОМЧЕ ВСЕГО НА СВЕТЕ.