Сергей Галактионов – Школа на грани миров (страница 11)

Он дописал:

«6 сент. Группа — 6 чел., 9А. Готовятся к 14 эт. Арматура + раствор. Не вмешиваюсь. Пока. Швабру проверил. Стержень на месте».

Закрыл блокнот. Убрал. Взял швабру. Пошёл к выходу.

У двери обернулся. Посмотрел на тёмный коридор — длинный, пустой, тихий.

— Рано, — сказал он тихо. — Но скоро.

Вышел. Закрыл дверь.

Школа осталась одна. В тишине — не полной, никогда не полной — жил гул: низкий, утробный, на самом дне слышимости. Тёплые плитки мерцали в темноте инфракрасным, которого никто не видел. Лампы на четырнадцатом этаже мигнули — раз, два, три. Не азбукой Морзе — просто мигнули. Как будто что-то за стеной повернулось во сне.

В кабинете физики на учительском столе лежала ручка — обычная, шариковая, синяя. Утром она лежала справа от журнала. Сейчас — слева. Никто не трогал. Никто не заходил.

В библиотеке на двенадцатом этаже книги на полке «Мифология и фольклор» стояли в определённом порядке. Если прочитать первые буквы названий слева направо, получалось:

С-К-О-Р-О.

Утром было «С-П-А-С-И-Т-Е».

Что-то менялось.

В туалете на седьмом этаже зеркало запотело — без горячей воды, без пара, без причины. На запотевшем стекле — не буквы, не слова. След. Как будто кто-то приложил ладонь. Маленькую. Детскую.

Изнутри.

И в подсобке на третьем этаже — той самой подсобке, где два дня назад Артём Малов слышал дыхание стены, — дверь была закрыта. Тихая, серая, обычная. Но если бы кто-то нагнулся и посмотрел в щель между дверью и полом, он бы увидел свет. Слабый, красноватый, пульсирующий. Как отблеск далёкого огня.

Или как биение чьего-то сердца.

Завтра шестеро пятнадцатилетних подростков поднимутся по лестнице на четырнадцатый этаж, вооружённые арматурой, вымоченной в святой воде с полынью, и заговором из бабушкиной тетради. Они не будут готовы. Они будут бояться. Они будут делать это впервые в жизни — стоять между чем-то, что не должно существовать, и девочкой, которую оно хочет поглотить.

Завтра всё изменится.

Но сегодня — школа спала. И дышала. И ждала.

Глава 2: «Святая арматура»

Седьмое сентября. Суббота. Шесть часов вечера.

Школа по субботам работала до трёх — факультативы, кружки, консультации перед олимпиадами. К шести пустела. Охранник на первом этаже — Палыч, шестьдесят два года, бывший прапорщик, глухой на левое ухо — смотрел футбол на телефоне и не обращал внимания ни на что, кроме счёта.

Шестеро вошли через задний двор. Дверь чёрного хода — та самая, про которую Никита Громов мог бы рассказать, если бы знал, что они собираются, но Никита не знал, потому что шестеро решили: чем меньше людей, тем меньше жертв. Логика была железной. Как арматура, которую Максим нёс в спортивной сумке.

Сумка звенела на каждом шагу. Два метровых прута, один короткий, обрезок трубы. Всё — вымоченное в святой воде с полынью за ночь. Пахло горько и чисто, как в деревенской бане.

Таня Соколова несла рюкзак, из которого торчала двухлитровая бутылка. Раствор — святая вода, полынь, pH 6.7. Рядом — маленький пульверизатор, перелитый из маминого средства для цветов. «На случай, если нужно будет БРЫЗГАТЬ, а не ЛИТЬ» — сказала Таня, когда готовила. Никто не засмеялся. Никто не был уверен, что она шутит.

Соня несла книгу. Энциклопедию 1982 года, раскрытую на закладке, — страница о Пожирателе, подчёркнутое слово, чужая синяя ручка.

Люда несла бабушкину тетрадь. Прижимала к груди, как щит. На обложке — потёртое «Записки», бабушкин почерк, мелкий и острый, как следы птичьих лапок на снегу.

Вова нёс фонарик. Большой, тяжёлый, на восемь батареек. И ничего больше. Его оружие было при нём всегда — руки самбиста, тренированные с шестого класса.

Марина не несла ничего. Она шла последней, маленькая и бледная, и её пальцы дрожали, и губы были сжаты так, что побелели.

Они поднялись на тринадцатый этаж. Остановились у подножия лестницы. Последний пролёт — четырнадцать ступенек вверх (Соня посчитала — именно четырнадцать) и дверь. Серая, металлическая, с табличкой «Ремонт. Вход воспрещён». Замок — навесной, ржавый.

Максим раздал оружие. Себе — длинный прут. Вове — второй длинный. Тане — короткий. Соне — обрезок трубы.

— Маловато, — сказал Максим, взвешивая прут в руке. — Но арматура есть арматура.

— Ты когда-нибудь дрался арматурой? — спросила Таня.

— Нет. Но я дрался палкой, когда мне было десять. Принцип тот же.

— Ты дрался палкой в десять лет?

— Длинная история. Не сейчас.

Вова стоял у стены, закрыв глаза. Его штормило — сильнее, чем когда-либо. Тошнота волнами, звон в ушах, мир кренился, как будто этаж под ногами был палубой тонущего корабля.

— Вова? — Соня. — Ты в порядке?

— Нормально. Просто... оно там. Близко. Я чувствую.

— Что чувствуешь?

— Голод. Оно голодное. И оно знает, что мы пришли.

Тишина. Шестеро стояли у лестницы, и в этой тишине было слышно, как капает вода где-то в трубах, и как мигает лампа на потолке, и как Марина дышит — быстро, мелко, как загнанный зверёк.

— Ладно, — сказал Максим. — План такой. Поднимаемся. Находим стену, за которой оно прячется. Ломаем стену. Находим якорь. Бьём. Уходим. Вопросы?

— Как мы узнаем, какая стена? — спросила Таня.

— Соня говорит — тёплая. Пожиратель создаёт скрытое пространство, оно всегда теплее окружающего.

— Я могу показать, — сказал Вова. — Я чувствую, откуда идёт... давление.

— Хорошо. Вова ведёт. Я — первый, с арматурой. Вова — второй. Соня и Таня — за нами. Люда — заговор, когда скажу. Марина...

Он посмотрел на неё. Она смотрела на него. Большие глаза, бледное лицо, дрожащие пальцы.

— Марина, ты за Людой. Не отставай. Если что-то пойдёт не так — беги вниз. Договорились?

— Договорились, — прошептала она. — Но я не побегу.

— Марина...

— Я не побегу. Оно зовёт меня. Если я убегу — оно найдёт другого. Кого-нибудь, кто не знает, что это такое. Кого-нибудь, кто пойдёт один.

Пауза.

— Она права, — сказала Соня. — В книге написано: Пожиратель не отпускает жертву. Он выбрал Марину. Если она не придёт — он усилит зов. Рано или поздно она придёт. Или кто-то другой.

Максим сжал арматуру. Костяшки побелели.

— Ладно. Все вместе. Никто не уходит. Никто не отстаёт. Если я скажу «бежим» — бежим. Без обсуждений.

Все кивнули.

Максим повернулся к лестнице. Четырнадцать ступенек. Дверь. Замок.

Он поднялся на первую ступеньку. Вторую. Третью. С каждым шагом — холоднее. К двери — на три градуса, как и замерила Таня. Только сейчас градусы ощущались не цифрами на термометре, а кожей, костями, зубами.

Замок. Максим дёрнул — ржавый, разболтанный, открылся с первой попытки. Как будто ждал.

Дверь — тяжёлая, скрипучая. Максим потянул на себя.

За дверью — четырнадцатый этаж.

Фонарик Вовы резал темноту белым конусом.

Коридор — длинный, пыльный, с низким потолком. Строительные леса у стен, мешки с цементом, обрезки досок. Лампы — мёртвые, только одна, в дальнем конце, мигала: медленно, ритмично, как пульс.

Холод. Не зимний — другой. Мокрый, плотный, липнущий к коже, как невидимая плёнка. Запах — пыль, сырость и что-то ещё. Что-то кислое и сладкое одновременно, как забродившие фрукты.