Сергей Галактионов – Серёжа, ты нам нужен! (страница 4)

За неделю они обменялись, может, двадцатью словами. Она была рядом — на лекциях, на практических, в коридоре. Рядом, но на расстоянии. Как спутник на орбите: не приближается, не удаляется, просто — есть.

Аида ввалилась без пяти девять, с мокрой чёлкой и термосом в руке, плюхнулась за передний стол — единственная, кто садился в зону смерти добровольно, — развернулась на стуле и сказала:

— Волков, ты мокрый, как бездомный кот. Зонт — это изобретение, слышал о таком?

— Доброе утро тебе тоже, Аида.

— Я серьёзно. Тут хворать некому — сессия в декабре.

Настя вошла тихо, как мышка, — Сергей заметил её только потому, что краем глаза увидел движение у двери. Она проскользнула к дальнему столу, села, достала тетрадь. Один быстрый взгляд в его сторону — и тут же отвела глаза. Кончики ушей порозовели.

За неделю это стало ритуалом. Она смотрела на него ровно один раз при встрече — быстро, как будто проверяла, на месте ли он, — и тут же отворачивалась. Он не знал, что с этим делать. Он не знал, нужно ли с этим чтото делать. Он надеялся, что не нужно.

Дверь открылась, и вошла Лилия Фаридовна.

Ей было, наверное, под сорок — или чуть за тридцать, — Сергей никогда не умел определять возраст женщин, и это его не особо беспокоило. Тёмные волосы, собранные в строгий пучок на затылке. Очки в тонкой прямоугольной оправе. Деловой костюм — тёмносиний пиджак, юбка ниже колена. Лицо строгое, но с мягкими линиями — из тех лиц, которые в состоянии покоя кажутся суровыми, а при улыбке преображаются.

Она не улыбалась.

Она положила на стол стопку чертежей, окинула аудиторию взглядом — цепким, преподавательским, тем взглядом, который за секунду определяет, кто готов, кто не готов, кто будет проблемой, — и заговорила. Голос — чёткий, невысокий, с лёгким академическим металлом:

— Доброе утро. Начертательная геометрия — это не рисование. Это язык инженера. К концу семестра вы либо заговорите на этом языке, либо нет. Если нет — до свидания. Откройте тетради. Тема: эпюры Монжа. Начинаем.

Она начала чертить на доске — быстро, уверенно, мел летел по чёрной поверхности, оставляя белые линии: оси, проекции, точки с индексами. Сергей записывал, копировал чертёж в тетрадь. Карандаш в его руке двигался уверенно — это было одно из тех немногих занятий, которые ему давались без усилий. Линии ложились ровно, построения были точными.

Он не любил начерталку. Он не любил ничего, что требовало усилий. Но чертить он умел — руки работали сами, мозг переходил в какойто полуавтоматический режим, и это было почти — почти — как лежать на диване. Почти расслабленно. Почти без напряжения.

Лилия Фаридовна ходила между столами, проверяя работы. Каблуки стучали по линолеуму — негромко, ритмично. Сергей не обращал внимания, пока стук не остановился рядом с ним.

Он почувствовал присутствие раньше, чем увидел — лёгкий запах парфюма, чуть более тонкого, чем у студенток, — и тень, упавшая на его чертёж.

Лилия Фаридовна стояла рядом, наклонившись к его столу. Не сильно — ровно настолько, чтобы видеть чертёж, — но она была близко. Её пальцы, тонкие, с аккуратным маникюром, коснулись края его тетради, поворачивая её к свету.

— Волков, — сказала она.

— Да?

— Это вы чертили?

— Да.

Она помолчала, рассматривая его построение. Потом выпрямилась — и Сергей краем глаза заметил линию её шеи, переходящую в воротник блузки, — и повернулась к аудитории:

— Внимание. Вот так должен выглядеть эпюр. Линии — ровные, построения — точные, буквы — читаемые. Волков, встаньте. Покажите всем.

Сергей встал. Показал тетрадь. По аудитории прокатился ропот — ктото одобрительный, ктото завистливый. Аида фыркнула — но он заметил, что она покосилась на свой чертёж с лёгким недовольством. Луиза посмотрела на его тетрадь, потом на свою — её чертёж тоже был хорош, может даже аккуратнее, но она не сказала ни слова. Настя... Настя смотрела на него, а не на тетрадь, и, кажется, даже не моргала.

— Садитесь, — сказала Лилия Фаридовна. — Хорошая работа. Продолжайте в том же духе.

Она положила руку ему на плечо — на секунду, мимоходом, обычный преподавательский жест, ничего особенного. Но её пальцы были тёплыми, и прикосновение длилось на полсекунды дольше, чем нужно, и Сергей почувствовал, как по шее побежали мурашки — и тут же разозлился на себя за это.

Лилия Фаридовна отошла. Каблуки застучали дальше по линолеуму.

Сергей сел и уткнулся в чертёж. Щёки не горели — нет, он же не краснеет, он не Настя, — но чтото внутри слегка сбилось с ритма.

Из соседнего ряда раздался тихий голос Аиды — она развернулась на стуле и смотрела на него с выражением хирурга, изучающего рентгеновский снимок:

— Волков, если ты покраснел изза того, что преподавательница потрогала тебя за плечо, то университет тебя сожрёт живьём.

— Я не покраснел.

— Нет, конечно. Просто у тебя шея стала цвета варёного рака. Но это, наверное, от духоты.

Луиза чуть улыбнулась, не поворачивая головы. Сергей это увидел — боковым зрением, по движению уголка её губ.

Он промолчал и продолжил чертить.

Больше всего на свете ему хотелось домой.

Перемена. Коридор. Поток людей.

Сергей шёл к буфету — не потому что хотел есть, а потому что Колян написал «Серый, буфет, СРОЧНО, тут сосиски в тесте!!!», и это звучало как приказ, не допускающий возражений.

Он прошёл мимо расписания, мимо стенда с фотографиями лучших студентов, мимо перехода между корпусами — крытой галереи со стеклянными стенами, за которыми дождь барабанил по козырьку, — и уже видел впереди дверь буфета, когда услышал:

— Эй!

Голос был знакомый. Тот самый — властный, спокойный, с ноткой снисхождения.

Он остановился. Обернулся.

Она стояла у двери, ведущей в переход. Прислонилась плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Сегодня — тёмнозелёное платье, облегающее, чуть выше колена. Чёрные туфли. Каштановые волосы уложены волнами. Красная помада. Зелёные глаза.

У Сергея на мгновение — на одно короткое, честное мгновение — перехватило дыхание. Не от восхищения. Скорее от того, что мозг, увидев её, выдал одновременно два сигнала: «красивая» и «опасно». И оба были правильными.

— Сергей, — сказала она. — Первый курс. Строительный. Собиратель бумаг.

— Это было один раз.

— Одного раза достаточно. Ты мне должен.

Он моргнул.

— Должен?

— Ты помял мне три листа. Я проверила — два протокола и один список. Протоколы пришлось перепечатывать. Это время. Моё время. А моё время стоит дорого.

Она говорила это совершенно серьёзно. Ни тени улыбки. Зелёные глаза смотрели прямо, немигающе, и Сергей никак не мог понять — она шутит? Или действительно считает, что он ей чтото должен за два помятых листа, которые, между прочим, она сама уронила?

— Ты в меня врезалась, — сказал он.

— Неважно. Ты собирал. Ты помял. Ты должен.

Пауза.

— И что я должен? — спросил он, понимая, что этот вопрос — ошибка, что нужно было сказать «нет» или «извини, спешу» или просто уйти, но слово было сказано, и зелёные глаза чуть блеснули — так блестят глаза кошки, когда мышь сама выходит из норки.

— Мне нужна помощь, — сказала она. — Перенести коробки с материалами для студсовета из третьего корпуса на первый этаж главного. Восемь коробок. Они тяжёлые. Я не могу сама. — Она посмотрела на свои ногти — красный лак, идеальный. — Маникюр.

— У тебя маникюр, поэтому я должен нести коробки?

— У меня маникюр, у тебя руки. Логика.

Сергей открыл рот, чтобы возразить. Закрыл. Открыл снова.

Проблема была не в коробках. Коробки — ерунда, полчаса работы, может меньше. Проблема была в том, что он физически — физически, на уровне рефлексов — не мог сказать «нет», когда ктото просил о помощи. Не потому что он был добрым. Доброта тут была ни при чём. Просто если он скажет «нет» — она будет настаивать. Если она будет настаивать — это разговор. Разговор — это время. Время — это то, что он мог бы потратить на... на чтонибудь другое. Проще согласиться. Перетащить коробки. Закрыть вопрос. Всё.

— Ладно, — сказал он.

Зелёные глаза чуть сузились — довольно, покошачьи.

— Пошли. Меня зовут Эльвира. Закирова. Студсовет. Третий курс. Экономический.

— Третий курс?

— Проблема?

— Нет. Просто...