Сергей Галактионов – Проект "Эфир" (страница 8)

— Коридоры, — произносил он на ходу, не оборачиваясь, тем же тоном, каким другие люди — если бы другие люди существовали в их мире — произносят «доброе утро». — Много коридоров. Искать двери. Двери появляются в стенах. Разные двери ведут в разные отделения больницы. За дверями — припасы: бинты, таблетки, инструменты, всё, что может пригодиться. Главное правило: не попадаться врачам. Если ранен — врач вылечит. Если здоров — врач сначала покалечит, потом вылечит.

Пауза.

— Выводы, — сказал Командир.

— Не быть здоровым, — сказал К2.

— Не попадаться, — сказал Молчун.

— А если попался — сломай себе что-нибудь, — сказал Чип. — Быстро.

Командир кивнул.

— Разделяемся. Каждый — сам. Собираем припасы. Встреча здесь через сорок минут. Если кто-то не вернётся — не ждём. Если кто-то погибнет — увидимся в лаборатории.

Он открыл дверь.

Коридоры больницы были белыми, но неправильно белыми. Белизна пожелтела — не от времени, а будто сам цвет устал быть белым. Стены — гладкие, без швов, без плинтусов, пол перетекал в стены, стены — в потолок, и казалось, что идёшь внутри гигантской фарфоровой трубы. Свет — люминесцентный, мигающий. Мигал не ровно: три вспышки быстро, пауза, две медленно, пауза. Ритм, от которого начинала болеть голова уже на третьей минуте.

Чип шёл один.

Он не любил ходить один. Не потому что боялся — хотя больницу он боялся, это да, после того случая с рукой он боялся больницу больше, чем подземелье, больше, чем серую зону, больше, чем лифт на третьем подуровне. Но дело было не в страхе. Дело было в тишине. Когда идёшь с командой, тишина — общая, она делится на четверых: дыхание К2 справа, молчание Молчуна слева, шаги Командира впереди. Одинокая тишина — целиком твоя. И она давит.

Коридор поворачивал. Чип шёл. Стены мигали. Запах антисептика то усиливался, то слабел — волнами, как прибой. И под антисептиком — то другое, гнилостное, которое не хотелось замечать, но которое замечалось само.

Дверь.

Она появилась в стене слева — не открылась, не сдвинулась, а просто стала. Секунду назад — гладкая стена. Сейчас — дверь. Белая, с круглой ручкой, обычная, больничная. И в тот же момент — далеко, за поворотом коридора, — звук.

Шаги.

Не его шаги. Тяжёлые, мягкие, как будто ходит кто-то большой в войлочных тапках. И — дыхание. Хриплое, глубокое, с присвистом на выдохе. Дыхание существа, у которого лёгкие устроены иначе.

Врач.

Чип рванул к двери. Ручка — холодная, скользкая, провернулась легко. Внутрь. Закрыл за собой. Прижался спиной к двери. Дышал — тихо, медленно, заставляя себя дышать медленно, потому что «пш-пш-пш» через фильтр слышно, слышно далеко в пустых коридорах.

Комната. Маленькая, тесная. Стеллажи вдоль стен — металлические, как в магазине, но на полках не продукты. Бинты — рулоны, белые, запечатанные. Упаковки таблеток — обезболивающие, антибиотики, стимуляторы (полезны в аномалиях, где нужна скорость). Пинцеты, скальпели, зажимы — хирургические инструменты, аккуратно разложенные на металлических лотках. Пузырьки с жидкостями — прозрачными, мутными, зелёными. Этикеток нет, но лаборанты на базе разберутся.

Чип начал набирать. Карманы, подсумки, за пояс — всё, что влезет. Бинты — три рулона. Таблетки — две упаковки обезболивающих, одна — антибиотиков. Пинцет — на всякий случай. Пузырёк — один, маленький, с прозрачной жидкостью.

Он обернулся на дверь.

Щель под дверью — узкая, сантиметра два. Свет из коридора — жёлтый, мигающий. И в этом свете — тень. На полу, в щели. Длинная, неровная, с шестью пальцами. Тень стояла перед дверью. Не двигалась.

Чип замер. Пузырёк в правой руке. Пинцет в левой. Дыхание — остановилось. Не замедлилось, не стало тише — остановилось. Он стоял и не дышал, и смотрел на тень, и тень стояла и не двигалась, и мгновение длилось столько, сколько нужно, чтобы подумать: «Если он войдёт — я здоров, у меня ничего не болит, у меня все конечности на месте, и он...»

Пинцет.

Чип посмотрел на пинцет в левой руке. Потом — на левую руку. На предплечье, где из-под края рукава оранжевого костюма виднелась бледная кожа.

Нет.

Тень шевельнулась. Один палец — длинный, трёхсуставный — загнулся, как будто что-то нащупывал. Ручка двери тихо скрипнула.

Чип зажмурился, прижал пинцет к предплечью и рванул.

Боль — яркая, красная, простая. Не такая, как когда отрывают руку, — проще, понятнее, честнее. Кожа разошлась, кровь — тёмная, густая, не такая как у людей, — потекла по пальцам, по пинцету, закапала на пол.

Дверь открылась.

Врач стоял в проёме. Высокий. Халат — мятый, зеленоватый. Маска, вросшая в лицо. Глаза — добрые, карие, с морщинками. Он смотрел на Чипа.

Чип поднял руку. Кровь текла по предплечью, по пальцам, капала с локтя.

Врач наклонил голову. Глаза опустились на рану. Зрачки — расширились. Не от тьмы — от интереса. Профессионального, мгновенного, безусловного. Рана. Пациент. Работа.

Шестипалые руки потянулись к полке. Взяли бинт. Антисептик — из пузырька, прозрачный, холодный. Ватный тампон. Пластырь.

Врач обработал рану. Быстро, точно, нежно. Пальцы — трёхсуставные, гибкие — двигались с такой аккуратностью, что Чип не почувствовал ни одного лишнего прикосновения. Только нужные. Только правильные. Бинт лёг идеально — не туго, не слабо, каждый виток — ровный, как по линейке.

Врач выпрямился. Посмотрел на Чипа.

Похлопал по плечу.

«Здоров», — сказал он.

И ушёл. Мягкие шаги, хриплое дыхание, присвист на выдохе. Коридор поглотил его — тень исчезла из щели под дверью, шаги стихли, и снова тишина, и мигающий свет, и запах антисептика.

Чип стоял и дрожал. Потом перестал дрожать. Потом собрал оставшиеся припасы — одной рукой, вторая была забинтована — и вышел в коридор.

Командир ждал у входа. Карманы набиты, подсумки полные. Целый, невредимый — он всегда выходил из больницы целым, потому что двигался тихо и быстро, и двери знал лучше всех.

К2 вышел вторым. Хромал — правая нога. Не врач, стеллаж упал, придавил. Ерунда. Заживёт. Клоны заживали быстро.

Молчун — третьим. Целый. Молча выложил припасы перед Командиром — бинты, таблетки, два скальпеля, шприц. Командир кивнул.

Чип — последним. Забинтованная рука. Кровь на рукаве.

К2 посмотрел на руку.

— Врач?

— Врач, — сказал Чип. — Но я успел.

— Сам себя?

— Пинцетом.

К2 помолчал. Потом — коротко, неожиданно:

— Молодец.

Чип не нашёлся, что ответить. К2 говорил «молодец» примерно раз в двадцать жизней, и каждый раз это было так неожиданно, что Чип терял дар речи, что случалось ещё реже, чем К2 говорил «молодец».

— Новое наблюдение, — сказал Командир. — Дверь появилась за тридцать секунд до врача. Ровно тридцать. Я засёк трижды. Закономерность: дверь — предвестник врача. Если видишь дверь — у тебя полминуты.

— Раньше было не так? — спросил К2.

— Раньше я не замечал. Или раньше не было закономерности. Зелёные — стабильнее синих, но не неизменны. Передам в Центр.

Он помолчал. Потом:

— Склад. Идём.

Склад находился за углом — двадцать метров по коридору, дверь слева. На двери — ни таблички, ни гравировки. Вместо этого — надпись на стене, нацарапанная чем-то острым. Буквы глубокие, рваные, с брызгами бетонной крошки — кто-то писал в спешке, под давлением, возможно — убегая.

ЗЕЛЁНЫЕ КОЛЯСКИ

2 БЕРИ — 1 ВЕРНИ

НАРУШИШЬ — БЕГИ

Подпись: К7.

Команда номер семь. Разведчики. Чип не знал, живы ли они ещё. На базе было двенадцать команд исследователей и двенадцать команд разведчиков, но виделись они редко — все на заданиях, все в движении, все — расходный материал, который не задерживается на одном месте дольше, чем нужно для перезагрузки.

— Зелёные коляски, — прочитал К2. — Два бери, один верни. Понятно.