Сергей Галактионов – Проект "Эфир" (страница 7)
— Тир, — сказал Чип.
— Тир, — согласился К2.
Молчун кивнул.
Они прошли между автоматами — аккуратно, не касаясь, глаза за щитками противогазов направлены прямо, чуть вниз. Не оглядываясь. Не задерживаясь. Автоматы мерцали, гудели, приглашали — но никто не остановился. Чип хотел. Чип всегда хотел — поиграть, потрогать, нажать кнопку, посмотреть, что будет. Но правило четвёртое: не смотреть на работников. А работники могли быть где угодно — за автоматом, за стойкой, за столбом. Чем меньше вертишь головой, тем безопаснее.
Тир. Стойка — деревянная, отполированная тысячами прикосновений. Три винтовки лежали в ряд — тяжёлые, с деревянными прикладами, настоящие на ощупь. Чип взял свою — левую, он всегда брал левую — и привычно проверил: затвор, мушка, приклад к плечу. Винтовка легла в руки как своя. Тело не помнило, но мозг — помнил. Сотни раз в тире, тысячи выстрелов.
Мишени загорелись в глубине — круглые, концентрические кольца, белые на чёрном. Десять штук, в ряд, на разном расстоянии.
Чип прицелился. Выстрел — сухой, короткий, без отдачи. Попал. Второй — попал. Третий — мимо. Четвёртый — попал. Он стрелял быстро, не задумываясь, и попадал чаще, чем промахивался, но без системы — интуицией, чутьём, как подскажет рука.
К2 стрелял иначе. Медленно, тяжело, каждый выстрел — как удар молотка: точный, мощный, окончательный. Мишени гасли одна за другой. Все десять. Ни одного промаха.
Молчун стрелял так, как делал всё остальное — тихо. Мишени гасли без звука, без лишних движений. Выстрел, пауза. Выстрел, пауза. Девять из десяти.
Результат. К2 — первый. Молчун — второй. Чип — третий.
— Как обычно, — сказал Чип.
К2 положил винтовку на стойку. Потом негромко:
— Правило. Вы помните.
Не вопрос. Напоминание.
Все трое опустили головы. Одновременно, синхронно, как по команде — но без команды, по привычке, въевшейся в мышечную память. Глаза вниз. Прямо в пол. Бетон под ногами — серый, пыльный, с мелкими трещинами. Красная неоновая полоса вдоль прохода. Носки ботинок — одинаковые, стандартные, чёрные.
Не смотреть вверх. Не смотреть по сторонам. Не смотреть на работников, которые сейчас идут за призами.
Тень.
Чип увидел её первым — на полу, перед собой. Не его тень. Не тень К2 или Молчуна. Другая. Она двигалась — медленно, плавно, без рывков. Не шаги — скольжение. Тень скользила по полу, как разлитая вода, и у неё не было чётких контуров: края размывались, колебались, будто тень принадлежала чему-то, что не имело постоянной формы.
Чип стиснул зубы. Руки — на стойке тира, пальцы побелели. Дыхание — быстрое, нервное, «пш-пш-пш» через фильтр. Рядом — К2: дыхание ровное, но кулаки сжаты, и костяшки пальцев подрагивают. Молчун — дыхание замедленное, почти остановившееся, как у человека, который стоит на краю и боится, что выдох столкнёт его вниз.
Тень приблизилась. Холод — не температурный, а другой. Как в подземелье, но тоньше, острее. Будто кто-то провёл невидимым скальпелем по воздуху рядом с тобой, и разрез не закрылся, и из него сочилось что-то — не тепло и не холод, а отсутствие. Отсутствие секунды жизни, которую забирают так тихо, что ты замечаешь только потом, когда пересчитываешь.
Тень скользнула между ними. Через них. Мимо них. Чип чувствовал её — затылком, позвоночником, подошвами ног. Волосы, которых у клона не было, должны были встать дыбом. Кожа покрылась мурашками — это она умела и без волос.
Прошла.
Тишина. Гудение автоматов. Дыхание — три ритма, три частоты, постепенно приходящие в норму.
— Можно, — сказал К2.
Они подняли головы.
Перед ними на стойке тира лежали три предмета.
Плюшевый медведь. Большой, рыжий, с пуговичными глазами и нелепо широкой улыбкой. Настолько яркий, настолько неуместный в этом полутёмном пространстве, что казалось — он светится собственным светом. К2 посмотрел на него. Потом взял — двумя руками, осторожно, будто медведь мог рассыпаться. Повертел. Понюхал. Мех пах пылью и чем-то тёплым, чему К2 не знал названия.
Мыльные пузыри. Маленький пластиковый флакон, прозрачный, с палочкой внутри. Молчун взял его. Открыл крышку. Посмотрел на жидкость — радужную, переливающуюся в неоновом свете. Закрыл крышку. Убрал в карман. Ничего не сказал.
Конфетка. Одна. Крошечная. В бумажке.
Чип взял её двумя пальцами. Поднёс к лицу — к противогазу. Покрутил. Развернул бумажку, осторожно, чтобы не порвать. Внутри — карамелька, янтарная, с мутными прожилками. Он поднял щиток противогаза — на секунду, только на секунду — и понюхал.
— Карамель, — сказал он.
Голос — другой. Не шутливый. Не обиженный на третье место. Тихий.
— Она пахнет карамелью.
К2 и Молчун повернулись к нему. Чип стоял с конфеткой в пальцах и нюхал её, и в его голосе было что-то, чему ни один из них не мог дать имя. Не ностальгия — они не знали, по чему ностальгировать. Не грусть — клоны не грустили. Что-то другое. Ощущение, что это слово — «карамель» — было не просто словом. Что где-то, когда-то, в какой-то жизни, которой не существовало, это слово что-то значило. Что-то важное. Что-то тёплое.
Чип завернул конфету обратно. Убрал в карман — во внутренний, нагрудный, рядом с билетом.
— Карамель, — повторил К2. Медленно, пробуя слово.
— Откуда мы знаем, что это карамель? — спросил Молчун.
Тишина. Автоматы гудели. Неоновые полоски на полу мерцали — красная, синяя, зелёная. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, неудобный.
— Знаем и знаем, — сказал Чип. Голос снова привычный — лёгкий, скользящий. — Идём? Пока Командир не вернулся.
Они пошли к выходу.
Чип похлопал себя по нагрудному карману. Билет. Хрустнул. На месте. Конфета. Рядом.
Дверь открылась. Коридор принял их обратно. Бетон, трубы, лампы. Три рабочие, одна мёртвая.
К2 нёс плюшевого медведя под мышкой — рыжее пятно на фоне серого бетона и оранжевого костюма. Молчун шёл с руками в карманах, и если прислушаться — очень внимательно прислушаться, — можно было услышать, как его пальцы вертят в кармане маленький флакон. Чип шёл последним.
Слово «карамель» уже уходило — растворялось, как растворяется сон через минуту после пробуждения. Было — и нет. Значило что-то — и уже не значит. Обычное слово. Название сладости. Ничего особенного.
Ничего.
Они шли по коридору. Трое. Как всегда. Куда дальше.
Глава 4. Зеленый уровень
Больница пахла антисептиком.
Даже через фильтр противогаза — пробивалось. Не запах, а призрак запаха: резкий, спиртовой, обманчиво чистый. А под ним, как тень под предметом, — что-то другое. Гнилостное. Сладковатое. Запах, который появляется, когда антисептиком заливают то, что уже не спасти, но продолжают заливать, потому что таков порядок.
Чипа передёрнуло. Не от запаха — от воспоминания.
Последнее посещение больницы. Он вошёл — один, оторвался от группы на повороте, — и не успел пройти десяти шагов, как дверь появилась прямо перед ним, и из-за двери вышел врач. Чип стоял на месте, здоровый, целый, ни царапины — и врач это увидел.
Врачи в больнице лечили. Всегда. Без исключений. Но лечить можно только больного. Здоровый — нарушение порядка. Здорового нужно сначала сломать, а потом — починить.
Врач был высокий. Выше Чипа на голову, хотя все клоны были одного роста — значит, врач не был клоном. Халат — зеленоватый, мятый, как спали в нём. Хирургическая маска — не надета, а вросшая в лицо: края маски переходили в кожу, ткань сливалась с плотью, и непонятно было, где заканчивается маска и начинается лицо. Глаза над маской — обычные. Человеческие. Карие. Добрые. По-настоящему добрые, тёплые, с морщинками в уголках, какие бывают у людей, которые часто улыбаются.
Руки — не обычные. Шесть пальцев. Длинные, тонкие, с дополнительным суставом на каждом — они гнулись не в двух местах, а в трёх, и от этого казалось, что пальцы текут, а не двигаются. Ногти — аккуратные, подпиленные, чистые. Руки хирурга. Идеального хирурга.
Этими руками врач оторвал Чипу левую руку.
Не вырвал — оторвал. Точно, по суставу, как разбирают манекен. Боль была такая, что Чип не кричал — не мог, голос отключился, тело отключилось, остался только белый шум в голове и ощущение, что мир схлопнулся до одной точки, и эта точка — плечо, из которого торчит рваное мясо и кость.
Потом врач пришил руку обратно. Теми же шестипалыми пальцами, ровными стежками, аккуратно, не торопясь. Напевая. Тихую мелодию, без слов, — нежную, колыбельную, от которой хотелось заснуть и никогда не просыпаться. Чип орал. Врач напевал. Игла входила и выходила из плоти. Входила и выходила.
Когда закончил — похлопал по плечу. По тому самому, из которого полчаса назад торчала кость.
«Здоров», — сказал врач. И улыбнулся. Глаза — добрые, карие, с морщинками.
Чипа передёрнуло. Снова. Тело помнило — новое тело, которое никогда этого не переживало, но мозг-то был старый, мозг хранил всё, и мышцы нового тела послушно реагировали на старый ужас: мурашки по спине, холод в животе, непроизвольное движение — левая рука дёрнулась, пальцы сжались. Рука на месте. Целая. Новая.
Целая.
— Правила, — сказал Командир.
Они стояли перед входом в больницу — массивной двустворчатой дверью, белой когда-то, теперь серой, с тёмными потёками в углах. Табличка отсутствовала — правила больницы не были записаны. Командир знал их наизусть. Все знали. Но Командир повторял — каждый раз, перед каждым входом, как ритуал, как молитву.