Сергей Галактионов – Проект "Эфир" (страница 6)

Пустую.

Он потряс её. Глухой звук — жесть о жесть, ни капли жидкости. Он купил её в коридоре, на деньги, которые предназначались для магазина, выпил — и вынес банку. Из аномалии продукты не выносились — только оплаченные на кассе. Всё остальное исчезало, испарялось, становилось пустым.

Газировка была виноградная. А теперь банка была пустая.

Чип посмотрел на банку. На Молчуна. Снова на банку.

— Справедливости ради, — сказал он, — она была очень вкусная.

Молчун шёл дальше по коридору. Не оборачиваясь.

— Пока я её пил, — добавил Чип, догоняя.

Командир выслушал отчёт молча. К2 — не молча.

— Все монеты? — переспросил он. — Все? На газировку?

— Она была виноградная...

— Мне плевать, какая она была!

— ...и шипела, как настоящая. Когда я открыл, там было «пшшш», знаешь, такое...

— Я знаю, как шипит газировка, Чип!

— Нет, ты не понимаешь. Именно так шипела. Не как клапан баллона, а по-другому. Мягче. Вкуснее.

К2 повернулся к Командиру. Дыхание — «пш, пш, пш», короткое, раздражённое.

— Командир.

— Молчун нашёл монету, — сказал Командир. Ровно, без интонаций. — Они вышли. Продукты получены. Задание выполнено.

— Но...

— Задание выполнено, — повторил Командир. И замолчал. И все замолчали, потому что когда Командир повторял фразу, это означало, что обсуждение закончено, а кто не согласен — может обсудить это с самим собой.

Они стояли в коридоре перед дверью без таблички. Обычная дверь — и необычная: на ней не было ни номера, ни указания уровня, ни цветной метки. Только выцарапанная кем-то надпись «ОТДЫХ» и рядом — неумелый рисунок, похожий на улыбающееся лицо. Или на солнце. Или на ту конфетку, которую Чип получил в прошлый раз в комнате отдыха. Рисунок был слишком корявым, чтобы разобрать.

Командир уходил на совещание — наверх, на другой уровень базы. Лестницы, коридоры, ещё лестницы. Лифтов на базе не было. Точнее — были, но ими не пользовались: однажды целая команда разведчиков вошла в лифт на третьем подуровне и не вернулась. Двери закрылись, кнопки погасли, и с тех пор лифт стоял тёмный и тихий, с жёлто-чёрной сигнальной лентой крест-накрест, и каждый, кто проходил мимо, невольно ускорял шаг.

— Увольнительная, — сказал Командир. — Ненадолго. Я вернусь через два часа. Не уходите далеко. Не лезьте в немаркированные двери. Не...

Он посмотрел на Чипа.

— ...не тратьте монеты.

— Есть, — сказал Чип. Слишком быстро, слишком бодро.

Командир ушёл. Шаги — ровные, размеренные — удалялись по коридору, и звук фильтрационного бачка, покачивающегося на поясе, тихо постукивал в ритме шагов: тук, тук, тук. Потом затих. Потом — тишина.

Чип повернулся к остальным.

— Комната отдыха, — сказал он.

— Нет, — сказал К2.

— Почему?

— Потому что каждый раз, когда мы идём в комнату отдыха, что-нибудь случается.

— Ничего не случается! Мы ходили туда сто раз.

— И каждый раз я думаю, что умру.

— Но не умираешь же.

К2 помолчал.

— Пока нет.

Чип повернулся к Молчуну.

— Молчун?

Молчун пожал плечами. Это означало «мне всё равно», но оттенок был другой — не безразличие, а согласие, завёрнутое в безразличие. Молчун хотел пойти, но не хотел это показывать. Чип знал. Чип всегда знал, что значат плечи Молчуна, — так же, как знал, что значит шипение клапана К2, и что значит повторение фразы Командира. Тридцать лет. Тысячи жизней вместе. Ты учишься читать людей не по лицам — лиц не видно — и не по словам — слов мало, — а по всему остальному: дыханию, наклону головы, тому, как переносят вес с ноги на ногу, как держат руки, как молчат.

— Два против одного, — сказал Чип. — Демократия.

— У нас нет демократии, — сказал К2. — У нас есть Командир.

— Командира нет. Значит — демократия.

К2 посмотрел на дверь. На надпись «ОТДЫХ». На корявый рисунок.

— Ладно, — сказал он. — Но если я умру...

— Увидимся в лаборатории, — сказал Чип. — Как обычно.

Кассовый аппарат стоял справа от двери — старый, пыльный, с одной кнопкой. Три монеты — по одной за каждого. Три билета — прямоугольные карточки из плотного картона, бежевые, с номером и штрих-кодом. Больше ничего на них не было.

К2 прочитал правила. На двери — не на табличке, а на самой двери, выгравированные в металле, глубокие буквы, которые не сотрутся, не выцветут, не исчезнут:

ПРАВИЛА КОМНАТЫ ОТДЫХА

1. Купить билет.

2. Зайти с билетом в кармане.

3. Не потерять билет. Без билета — не выйдешь.

4. Не смотреть на работников игровой комнаты.

Нарушение пункта 3 — смерть.

К2 читал непривычно — медленно, спотыкаясь, будто ему было не по себе читать правила вслух. Обычно это делал Командир: ровно, чётко, по пунктам, как инструкцию к оборудованию. Командир делал это так, что правила звучали рутиной — скучной, обязательной, привычной. Когда читал К2, правила звучали угрозой.

— Билет в карман, — сказал К2. — Проверили? Все проверили?

Чип похлопал себя по нагрудному карману. Картон хрустнул.

— На месте.

Молчун кивнул.

К2 открыл дверь.

Комната была большой — больше, чем казалась снаружи. Потолок высокий, тёмный, где-то там, наверху, угадывались балки и переплетение труб, но свет туда не доставал. Сам свет шёл снизу: от экранов игровых автоматов, от лампочек на панелях, от неоновых трубок, вмонтированных в пол вдоль проходов — красных, синих, зелёных. Полумрак, но не тревожный. Уютный. Тёплый. Полумрак, созданный для того, чтобы в нём было приятно находиться.

Автоматы стояли рядами — старые, с потёртыми кнопками, со стёклами, за которыми мерцали блёклые экраны. На некоторых — игры, простые, с мигающими фигурками. На других — слоты, барабаны, цифры. Дальше — тир: стойка, ограждение, мишени в глубине, подсвеченные тусклым жёлтым светом. Ещё дальше — стол для пинг-понга, сетка натянута, ракетки лежат по обе стороны, будто кто-то положил их минуту назад и вышел.

Пусто. Никого. Ни звука, кроме тихого электрического гудения автоматов — живого, мягкого, как мурлыканье.

И ещё — ощущение. Не страх, не тревога. Ощущение взгляда. Кто-то смотрел. Не откуда-то конкретно — отовсюду. Из темноты под потолком, из проходов между автоматами, из-за стола для пинг-понга. Смотрел — не угрожая, не приближаясь. Просто наблюдал.

Работники. Те, на которых нельзя смотреть.

Чип ни разу не видел их. Ни разу — за все посещения. Он знал только то, что они есть, и что если посмотришь — увидишь. А если увидишь... правила не уточняли, что произойдёт. Правила говорили только «не смотреть». Этого было достаточно.