Сергей Галактионов – Проект "Эфир" (страница 5)

— Ну, — сказал Чип. — Пошли за продуктами.

Молчун толкнул дверь.

Холод ударил первым. Не мороз — прохлада, как в подвале летним днём, если бы они знали, что такое лето и что такое подвал. Свет — голубоватый, ровный, без мерцания, без тёплых оттенков. Свет, под которым всё выглядит чуть мертвее, чем есть: кожа — синéе, тени — глубже, цвета — бледнее.

Стеллажи.

Они уходили вперёд, вправо и влево — одинаковые, высокие, до потолка, который терялся где-то наверху, в голубоватом сумраке. Металлические каркасы, полки через каждые полметра, и на каждой полке — продукты. Консервы в жестяных банках, без этикеток. Пакеты с крупой — белые, запаянные, без надписей. Бутылки с водой — прозрачные, литровые, ряд за рядом. Коробки — картонные, одинаковые, на каждой только штрих-код, чёрные полоски на белом фоне, и больше ничего.

Тишина. Абсолютная, плотная, но другая, чем в подземелье — там тишина была живой, давящей, а здесь она была пустой. Магазинная тишина. Тишина помещения, в котором должны быть люди, но людей нет и не было никогда. Только гул — далёкий, низкий, на грани слышимости — то ли холодильники, то ли вентиляция, то ли само пространство гудело, как гудит пустая бутылка, если поднести к уху.

Чип втянул воздух. Фильтр противогаза убирал почти всё, но кое-что просачивалось: холод, и лёгкий привкус металла, и что-то ещё — пыль, сухая, мелкая, пыль, которая бывает в местах, где ничего не двигается годами.

— Тихо тут, — сказал он.

Молчун не ответил. Он уже шёл вдоль первого стеллажа, касаясь полок кончиками пальцев. Лёгкое движение — провёл по краю, снял пылинку, посмотрел. Пыль была серой. Обычная пыль. Он двинулся дальше.

Они набирали продукты — методично, привычно. Консервы — по четыре банки каждому, восемь на двоих. Вода — по две бутылки. Крупа — один пакет, его хватит на три дня. Таблетки — белые, круглые, безвкусные, заменяли полноценный приём пищи; полезны, когда готовить негде и некогда, а некогда было почти всегда.

Чип складывал продукты в контейнер, который нашёл в начале прохода — пластиковый, синий, с треснувшей ручкой. Молчун нёс свои в руках — он не доверял контейнерам. Однажды, давно, в первые годы, контейнер в магазине захлопнулся и не открывался, пока не вынесли за дверь. А монеты были внутри. С тех пор Молчун носил всё в руках.

Они прошли три прохода. Четыре. Пять. Стеллажи были одинаковыми — тот же набор продуктов, тот же порядок на полках, та же пыль. Менялся только свет: чуть ярче, чуть тусклее, будто магазин дышал — медленно, незаметно.

— Касса, — сказал Молчун.

Чип остановился. Посмотрел по сторонам.

Кассы не было.

Проход уходил вперёд, прямой, бесконечный — стеллажи слева, стеллажи справа, и нигде ни намёка на выход. Ни вывески, ни стрелки, ни даже изменения в расстановке полок.

— Мы же сюда ходим не первый раз, — сказал Чип. — Касса была... там?

Он махнул рукой вправо. Молчун посмотрел вправо. Стеллаж. Консервы.

— Или там?

Влево. Стеллаж. Вода.

— Она перемещается, — сказал Молчун.

— Каждый раз?

— Иногда. Синие — стабильные, но не абсолютно. Касса на месте, но проходы к ней меняются.

— Отлично, — сказал Чип. — Лабиринт из одинаковых полок. Моё любимое.

Молчун не стал отвечать. Он уже делал то, что делал всегда, — наблюдал. Остановился. Присел на корточки. Посмотрел вдоль пола — на свет, на тени, на направление пылинок, если они вообще двигались. Потом встал. Подошёл к стеллажу. Провёл ногтем по металлическому краю полки — тихий скрежет — и оставил царапину. На уровне глаз. Метка.

— Идём, — сказал он. — Налево на каждом втором повороте. Если увижу свою метку — значит, закольцевались.

Они пошли. Левый поворот. Проход. Левый поворот. Проход. Чип считал шаги — привычка, которая появилась неизвестно когда и не уходила. Сто двенадцать. Сто тринадцать. Стеллажи одинаковые, свет одинаковый, тишина одинаковая. Только гул — чуть ближе или чуть дальше, как сердцебиение пространства.

На двести сорок третьем шагу Молчун остановился. Чип врезался ему в спину.

— Что?

Молчун указал вперёд.

Конец прохода. Стеллажи расступались — не плавно, а резко, будто кто-то раздвинул декорации. За ними — открытое пространство: чёрная лента транспортёра, погашенный экран кассового аппарата и стойка — пустая, без кассира. Просто — место, где нужно заплатить. Экран зажёгся, когда они подошли: зелёный свет, цифры, сумма.

Чип выложил продукты на ленту. Молчун — свои, рядом, аккуратно. Лента не двигалась. Не нужно — всё и так видно, всё и так посчитано.

Сумма на экране.

Чип полез в карман.

Пусто.

Он полез в другой карман. Пусто. Третий — внутренний, на груди. Пусто. Ещё один — потайной, на бедре, про который он иногда сам забывал. Пусто.

— Нет, — сказал он.

Молчун повернулся к нему. Медленно.

— Монеты, — сказал Молчун.

— Нет.

— Где.

Это не было вопросом. Молчун не спрашивал «где». Молчун произносил слово «где» так, что оно становилось обвинением, приговором и эпитафией одновременно.

— В коридоре, — сказал Чип. — Перед входом. Стоял автомат. Газировка. Я... Она была виноградная, Молчун. Виноградная.

Молчун смотрел на него. За щитком противогаза не было видно выражения лица, но Чипу не нужно было видеть. Он знал, как Молчун молчит, когда злится: дыхание замедлялось. Не ускорялось, как у К2, — замедлялось. Паузы между вдохами растягивались, и воздух выходил через фильтр с тихим, почти неслышным присвистом, который означал, что Молчун считает до какого-то числа, прежде чем ответить. Иногда число было большим.

Сейчас — было большим.

Экран кассы мигнул. Сумма не изменилась. Касса ждала. Магазин ждал. Время, если оно здесь существовало, тоже ждало.

Молчун медленно опустил руку в карман.

Пальцы нащупали что-то. Маленькое, круглое, холодное.

Он вытащил монету. Одну. Тусклую, медного цвета, с зазубренным краем.

Посмотрел на неё. Посмотрел на экран. Посмотрел на Чипа.

— Одна, — сказал он.

— Хватит?

Молчун положил монету в щель кассового аппарата. Звук — тихий, металлический, как капля воды в пустом ведре.

Экран мигнул. Цифры побежали — быстро, сливаясь в зелёную полосу. Потом остановились.

Ноль.

Оплачено.

Чип выдохнул. Не знал, что задерживал дыхание.

— Повезло, — сказал он.

Молчун взял продукты с ленты. Молча. Чип взял свои. Молча. Они пошли к двери — она появилась за кассой, в стене, которой секунду назад не было, — и вышли.

Коридор. Бетон. Трубы. Свет.

Чип посмотрел направо. Автомат с газировкой стоял у стены, приземистый, с мутным стеклом и тремя кнопками. В щели для монет — пусто. В отсеке для банок — пусто. Ни звука, ни света. Автомат выглядел так, будто никогда не работал.

— Она была виноградная, — тихо повторил Чип.

Молчун прошёл мимо автомата, не повернув головы.

— Ты хоть газировку принёс? — спросил он.

Чип замер. Полез в карман. Достал банку — маленькую, лёгкую, фиолетовую.