Сергей Галактионов – Проект "Эфир" (страница 9)

— Понятно-то понятно, — сказал Чип. — Но тут не сказано, что можно брать.

— Всё, — сказал Молчун.

— Всё?

— Всё, что на полках. Два любых предмета. Один — вернуть. Неважно какой.

— А если я возьму три?

Тишина. К2, Молчун и Командир посмотрели на Чипа — одновременно, тремя одинаковыми поворотами головы, тремя щитками противогазов, за которыми — три пары серых глаз.

— Не бери три, — сказал Командир.

— Я не собирался.

— Чип.

— Я не собирался.

Командир открыл дверь.

Огромное. Это было первое слово, которое приходило в голову, хотя «голова» не вмещала масштаба. Потолок — далеко, очень далеко, как небо в пасмурный день, серый, плоский, с рядами ламп, которые светили тускло, как сквозь матовое стекло. Стеллажи — не как в магазине, выше, шире, промышленные, металлические, с толстыми балками и тяжёлыми полками, уходящие вдаль рядами, как деревья в посаженном лесу.

Пахло пылью. И картоном. И чем-то маслянистым — смазкой, машинным маслом, запахом, который бывает в местах, где хранятся вещи, а не люди.

Тишина — глухая, складская, с тем особым резонансом, который есть только в очень больших помещениях: каждый звук улетал вверх, к далёкому потолку, и не возвращался.

У входа стояли коляски. Четыре штуки, в ряд. Зелёные — ярко-зелёные, кислотные, такого зелёного не бывает в природе, но аномалиям было всё равно, что бывает в природе. Металлические рамы, четыре колеса, проволочная корзина. Обычные тележки, какие бывают в — где? Чип не знал. Слово «супермаркет» всплыло откуда-то, как пузырёк воздуха со дна, и лопнуло, не дав себя рассмотреть.

Каждая коляска скрипела. Каждая — по-своему. У одной — переднее левое колесо, тонкий визг. У другой — заднее правое, глухой стук. Третья — все четыре, хор. Четвёртая — тишина, идеальный ход. Чип взял четвёртую. К2 — первую. Молчун — третью. Командир — вторую.

— Два предмета, — напомнил Командир. — Один вернуть. Не больше двух. Не меньше одного на возврат. Проходим быстро, не задерживаемся.

Они разошлись.

Полки склада были заставлены всем.

Не «всем» в бытовом смысле — не едой, не одеждой, не инструментами. Всем. Предметы, которым не было названия, лежали рядом с предметами, которые были болезненно знакомы. Фонарики — рабочие, с батарейками. Верёвка — мотки, разной толщины. Ножи — в ножнах, острые. Одеяла — серые, шерстяные, пахнущие нафталином. Какие-то приборы — коробки с кнопками, экранами, антеннами. Книги — стопки, без обложек, без названий, страницы пустые или заполненные символами, которые не складывались в слова.

И — странности. Стеклянный шар размером с голову, внутри которого клубился сиреневый туман. Деревянная птица с шестью крыльями, неподвижная, но тёплая на ощупь. Пара ботинок, левый — чёрный, правый — белый, оба левые. Часы без стрелок, но с тикающим механизмом.

Чип катил тележку и смотрел. Он не мог не смотреть. Каждый предмет тянул взгляд, каждый хотел быть взятым, каждый обещал — что? Ничего конкретного. Просто — обещал. Как витрина магазина, мимо которой проходишь и знаешь, что нельзя, но хочется.

Два предмета.

Он выбрал верёвку — всегда нужна, в аномалиях без верёвки как без рук (хотя без рук он тоже бывал, спасибо врачу). И фонарик — надёжный, тяжёлый, с толстым стеклом.

Положил в коляску. Верёвка и фонарик. Два предмета. Всё.

Покатил дальше, к месту сбора.

И тут увидел.

На полке, на уровне глаз, между катушкой проволоки и жестяной коробкой без крышки — маленький предмет. Стеклянная баночка, размером с кулак, с завинчивающейся крышкой. Внутри — что-то янтарное, густое, с пузырьками воздуха. Чип остановился. Наклонился. Прочитал этикетку — единственную этикетку во всём складе, написанную от руки, кривым почерком, синими чернилами.

«Мёд».

Чип стоял и смотрел на баночку. Мёд. Он не знал, что такое мёд. Нет — знал. Слово всплыло, как «карамель», как «супермаркет», как все те слова, которые жили в его голове без адреса и без прописки: бездомные слова, которые что-то значили когда-то, а теперь просто занимали место.

Мёд. Густой. Сладкий. Янтарный.

Он потянулся к баночке.

Два предмета — в коляске. Верёвка и фонарик. Если взять мёд — три. Три — нарушение. Нарушение — беги.

Но мёд.

Пальцы коснулись стекла. Тёплое. Баночка была тёплой — не от окружающей среды, от содержимого. Мёд внутри светился, слабо, еле заметно, как остывающий уголёк.

Чип взял баночку. Положил в коляску.

Три предмета.

Секунду ничего не происходило. Две секунды. Три.

На четвёртой — склад вздохнул.

Не звук — движение. Стеллажи дрогнули, все разом, как лес, по которому прошёл ветер. Полки зазвенели — тихо, тонко, на грани слышимости. Потолок — и без того далёкий — поднялся. Не быстро. Медленно, неотвратимо, как уровень воды, только наоборот. Потолок уходил вверх, и стеллажи тянулись за ним, росли, и проходы между ними удлинялись — не расширялись, а именно удлинялись, как коридоры во сне, когда бежишь к двери, а дверь отодвигается.

Склад становился больше.

Чип стоял с тележкой, в которой лежали верёвка, фонарик и баночка мёда, и смотрел, как мир вокруг него растягивается, и думал одну-единственную мысль, чёткую, как надпись на стене:

«Ой.»

Издалека — голос К2. Приглушённый расстоянием, но узнаваемый по одному только «пш-пш-пш» — раздражённому, короткому, знакомому, как собственный пульс:

— ЧИП!

Потом — звук. Другой. Не голос. Шаги. Тяжёлые, гулкие, медленные. Не как у врача — тот ходил мягко. Эти были тяжёлые по-настоящему: каждый шаг отдавался в полу, в стеллажах, в воздухе. Пол дрожал. Предметы на полках подпрыгивали. Стеклянный шар с сиреневым туманом покатился и упал — и не разбился, а ушёл в пол, как камень в воду.

Заведующий.

Чип не видел его. Никто никогда не видел заведующего — по крайней мере, никто из тех, кто выжил, не описывал его. Только звуки: шаги, тяжёлые, неостановимые. Скрип — не половиц, половиц тут не было, а чего-то другого, как будто скрипело само пространство, не рассчитанное на такой вес. И дыхание — хриплое, низкое, утробное, дыхание чего-то большого.

— БРОСАЙ! — голос Командира. Далеко, но чёткий. Командир никогда не кричал — значит, дело плохо.

Чип схватил баночку мёда и швырнул на полку. Промахнулся — баночка ударилась о стеллаж, упала, покатилась по полу. Янтарное свечение внутри мигнуло и погасло.

Склад остановился. На мгновение — замер, как задержал дыхание.

Потом — продолжил. Стеллажи росли. Проходы растягивались. Шаги — ближе, тяжелее. Баночка на полу не считалась — нужно было вернуть на полку. Правило: два бери, один верни. Вернуть — значит положить туда, откуда взял. Не бросить. Не уронить. Положить.

Чип бросился за баночкой. Она каталась по полу, который теперь подрагивал от шагов заведующего — мелкая дрожь, как при далёком землетрясении. Подобрал. Обернулся к полке — полка была уже в пяти метрах. Нет — в десяти. Склад растягивался. Побежал. Полка отодвигалась. Бежал быстрее. Колёса тележки визжали, коляска неслась за ним, подпрыгивая на стыках.

Поставил баночку на полку.

Склад — выдохнул. Стеллажи остановились. Потолок замер. Тишина — мгновенная, оглушительная, как после взрыва.

Шаги заведующего — стихли. Не ушли — стихли. Как будто он стоял на месте, ждал, прислушивался.

Потом — ушли. Медленно, тяжело, удаляясь. Пол перестал дрожать.

Чип стоял, упираясь руками в полку, и дышал. Тяжело, рвано, «пш-пш-пш-пш-пш». В тележке — верёвка и фонарик. Два предмета. Как положено. Как должно быть. Как надо было с самого начала.

— Чип!

К2 появился из-за стеллажа — бежал, тележка впереди, в тележке — два предмета, аккуратно уложенные. За ним — Молчун, тоже бегом, тоже с тележкой. За Молчуном — Командир, спокойным шагом, но быстрым, шланг-хобот раскачивался на поясу.

— Ты взял три, — сказал К2. Не спрашивая.

— Я вернул! — Чип поднял руки. — Вернул! Всё нормально!

— Нормально?! — К2 подошёл ближе. — Слышал шаги? Это — нормально?

— Я же вернул...

— К выходу, — сказал Командир. — Сейчас.