Сергей Галактионов – Проект "Эфир" (страница 3)

Лаборатория клонов. Четыре стола в ряд, между ними — приборы, мониторы, провода. Стены — белые, стерильные, но кое-где — потёртости, следы лет, жёлтые пятна на потолке. Тридцать лет не обновлялся ремонт, и лаборатория, при всей своей стерильности, выглядела уставшей. Как врач в конце долгой смены.

Лаборанты суетились вокруг. Двое — тоже клоны, тоже лысые и бледные, но в белых халатах вместо оранжевых костюмов. Движения — быстрые, точные, нервные. Один проверял показатели на мониторе, другой подкатывал тележку с одеждой и снаряжением.

— С возвращением, — сказал первый лаборант, не поднимая глаз от монитора. — Показатели в норме. Память загружена. Последняя фиксация — подземелье, зелёный уровень, летальный исход, огнестрельное. Всё верно?

— Всё верно, — сказал Чип. Он спрыгнул со стола, ноги коснулись пола — тёплый линолеум, чуть липкий, — и тело качнулось, подстраиваясь. Новые мышцы, новые суставы, но память старая: мозг помнил, как ходить, как стоять, как дышать. Мозг помнил девяносто восемь жизней. Тело — только эту, первую свою, которая началась тридцать секунд назад.

Странное ощущение — каждый раз. Помнить больше, чем прожил. Знать, что эти руки никогда не держали пистолет, но помнить отдачу. Знать, что эти глаза никогда не видели подземелья, но помнить темноту.

На соседнем столе зашевелился К2. Открыл глаза. Сел резко, рывком — К2 всегда просыпался так, будто его выдёргивали из глубины. Первое, что он сделал — сжал кулаки. Проверил. Работают. Разжал.

— Чип, — сказал он.

— Да?

— Я тебя ненавижу.

— Я тоже рад тебя видеть.

Молчун сел третьим. Тихо, медленно, без рывков. Опустил ноги на пол. Положил руки на колени. Посмотрел на свои ладони. Новые, чистые, с тонкими бледными пальцами. Повернул их тыльной стороной. Снова ладонями вверх. Сжал. Разжал.

Задержал взгляд на руках чуть дольше, чем нужно. На секунду — не больше — что-то проскользнуло по его лицу: тень, движение мышц, которое у нормальных людей называлось бы «выражением». У клонов выражений не было. Были — микродвижения. Тени теней. Молчун посмотрел на свои руки так, будто ожидал увидеть другие руки. Чьи-то. Не эти.

Потом он отвернулся и забыл, зачем смотрел.

Командир поднялся последним. Открыл глаза. Не сел — сначала повернул голову. Вправо. Посчитал: один, два, три. Три тела. Все на месте. Все живы. Все — новые.

Тогда сел. Тогда встал.

— Опять второй отряд, — пробормотал лаборант, делая пометку в журнале. — Третий раз за цикл.

— Если бы не он, — К2 мотнул головой в сторону Чипа, — был бы первый.

— Эй! — Чип поднял руки. — Я заметил, что копия — это не Командир. Я, между прочим, спас нас всех.

— Ты спас нас всех, — медленно повторил К2, — после того как убил нас всех. Потому что отпустил руки. Потому что тебя что-то «потрогало за лицо».

— Потрогало! — Чип ткнул пальцем в К2. — Реально потрогало. Или показалось. Но ощущение было вполне реальным.

— Чип, — сказал Командир.

Чип замолчал. Когда Командир произносил его имя определённым образом — без нажима, без злости, просто имя, просто факт — Чип замолкал. Не потому что боялся. Потому что знал: дальше будет что-то, что стоит послушать.

Но Командир ничего не сказал. Просто смотрел. Потом кивнул лаборанту, принял свой костюм, начал одеваться.

Чип, К2 и Молчун переглянулись — насколько можно «переглянуться» одинаковыми лицами. У них был свой способ: наклон головы на пятнадцать градусов вправо — «ты видишь то же, что я?». К2 наклонил. Молчун — еле заметно. Чип — слишком сильно, как всегда, градусов на тридцать, но его поняли.

Командир сегодня был другим. На одну секунду, на одно слово — но другим. «Прости» — сказал он перед выстрелом. Не «соблюдай правила». Не «опять ты». «Прости». Они все это слышали — каждый в момент своей смерти, последним, что слышали перед темнотой.

Но сейчас, в лаборатории, в новых телах — они уже не были уверены. Может, послышалось. Может, подземелье искажает звуки. Может, ЦОД, загружая память, что-то скорректировал, подчистил, довёл до нормы.

Наверное, послышалось.

Они оделись. Оранжевые костюмы, противогазы, баллоны (К2, Молчун, Чип), бачок на пояс (Командир). Чип достал из кармана прежнего костюма — лаборант сохранил — наклейки и налепил на новый противогаз. Красную, зелёную, ещё одну красную, синюю с оторванным уголком. Лаборант смотрел на это с выражением лица, которое у клона означало «зачем?». Чип это выражение игнорировал.

— Готовы, — сказал Командир. Не спрашивая. Констатируя.

Они вышли из лаборатории. В коридор. Бетон, трубы, лампы. Три рабочие, одна мёртвая.

Чип шёл последним. На секунду — не больше — он обернулся. Посмотрел назад, в белый свет лаборатории. На столы, где минуту назад лежали их новые тела. На лаборантов, которые уже убирали, готовились к следующей смерти, к следующему пробуждению.

Глава 2. Пробуждение

Белый свет. Резкий, хирургический, бьющий по глазам даже сквозь закрытые веки. Запах — озон и что-то сладковатое, химическое, как лекарство, которое пытается пахнуть приятно и не справляется.

Чип открыл глаза первым.

Потолок. Белый, гладкий, без швов. Лампа — яркая, круглая, прямо над лицом. Он лежал на металлическом столе, голый, и стол был холодным, и это было первое, что он почувствовал в новом теле: холод. Потом — вес. Потом — воздух в лёгких: первый вдох, непроизвольный, глубокий, как у новорождённого.

Он потянулся. Пошевелил пальцами — на руках, на ногах. Всё работало. Новое тело, свежее, чистое, без единого шрама, без единой царапины. Кожа бледная, гладкая, безволосая. Голова — лысая. Лицо — он знал, не глядя — то же, что у всех: скуластое, невыразительное, с тонкими губами и серыми глазами. Лицо клона. Стандартная модель. Одно на всех.

Чип сел. Огляделся.

Лаборатория клонов. Четыре стола в ряд, между ними — приборы, мониторы, провода. Стены — белые, стерильные, но кое-где потёртости, следы лет, жёлтые пятна на потолке. Тридцать лет не обновлялся ремонт, и лаборатория, при всей своей стерильности, выглядела уставшей. Как врач в конце долгой смены.

Лаборанты суетились вокруг. Двое — тоже клоны, тоже лысые и бледные, но в белых халатах вместо оранжевых костюмов. Движения быстрые, точные, нервные. Пальцы бегали по клавиатурам, по приборам — пальцы, созданные для скорости, а не для силы. Лаборанты отличались от полевых клонов: тоньше в кости, ýже в плечах, зато глаза двигались быстрее — считывали показания с экранов так, как другие считывают выражения лиц. Мозг быстрее. Тело слабее. Другая модель. Другая задача.

Один из них — тот, что поменьше, с привычкой дёргать мочку уха, когда читает данные, — проверял монитор.

— С возвращением, — сказал он, не поднимая глаз. — Показатели в норме. Память загружена. Последняя фиксация — подземелье, зелёный уровень, летальный исход, огнестрельное. Всё верно?

— Всё верно, — сказал Чип.

Он спрыгнул со стола. Ноги коснулись пола — тёплый линолеум, чуть липкий, — и тело качнулось, подстраиваясь. Новые мышцы, новые суставы, но память старая: мозг помнил, как ходить, как стоять, как дышать. Мозг помнил всё с момента самого первого пробуждения на таком же столе и до последнего мгновения в подземелье — темнота, ствол, лицо Командира за щитком противогаза. А потом — ничего. А потом — этот свет, этот потолок, этот холод.

Странное ощущение — каждый раз. Помнить больше, чем прожил. Знать, что эти руки никогда не держали пистолет, но помнить отдачу. Знать, что эти глаза никогда не видели подземелья, но помнить темноту. Сколько бы раз ты ни просыпался на этом столе, эта щель между тем, что знаешь, и тем, что прожил, каждый раз царапала — тихо, почти неощутимо, как заусенец на пальце, о котором забываешь, пока не заденешь.

Чип не думал об этом. Чип вообще не любил думать о таких вещах. Он потянулся, хрустнул шеей и оглянулся на соседний стол.

На соседнем столе зашевелился К2. Открыл глаза. Сел резко, рывком — К2 всегда просыпался так, будто его выдёргивали из глубины. Первое, что он сделал — сжал кулаки. Проверил. Работают. Разжал. Сжал снова. Каждый палец — по очереди, от мизинца к большому, как музыкант пробует клавиши. Потом встал. Потом посмотрел на Чипа.

— Чип, — сказал он.

— Да?

— Ты знаешь, что я тебе скажу.

— Что ты меня ненавидишь?

— Именно.

— Я тоже рад тебя видеть.

Молчун сел третьим. Тихо, медленно, без рывков. Опустил ноги на пол. Положил руки на колени. Посмотрел на свои ладони.

Новые. Чистые. Тонкие бледные пальцы. Он повернул их тыльной стороной. Снова ладонями вверх. Сжал. Разжал.

Задержал взгляд чуть дольше, чем нужно.

Молчун всегда так делал после пробуждения — смотрел на руки. К2 проверял кулаки, Чип потягивался, Командир считал головы, а Молчун — смотрел на руки. Тихо, сосредоточенно, будто пытался что-то прочитать на ладонях. Или вспомнить. На его лице — одинаковом со всеми, стандартной модели — проскальзывало что-то: тень, микродвижение мышц, которое у обычных людей назвали бы «выражением». У клонов выражений не бывало. Были микродвижения. Тени теней.

На секунду — не дольше — его лицо выглядело так, будто он ожидал увидеть другие руки. Не эти.

Потом он опустил ладони на колени, повернул голову к остальным и кивнул. Готов.

Что он искал на своих ладонях — он уже не помнил.

Командир поднялся последним. Открыл глаза — не рывком, не медленно, а точно: будто пробуждение было действием с инструкцией, и он выполнял каждый пункт по порядку. Глаза — открыть. Голова — повернуть вправо. Считать: один, два, три. Три тела. Все на месте. Все живы. Все — новые.