Сергей Галактионов – Проект "Эфир" (страница 1)

Сергей Галактионов

Проект "Эфир"

«Разум может забыть всё: имя, прошлое, саму жизнь. ЦОД может стереть страх и привязанности. Но привычку смотреть туда, где скрыт выход, и потребность держать товарища за руку стереть невозможно».

— Из дневников Антона Карпова, главного архитектора проекта «Эфир»

Глава 1. Тело в корридоре

Шаги. Два ритма — тяжёлый и лёгкий. Тяжёлый впереди, лёгкий сзади. И между ними — шорох, глухой и мокрый, как мешок с песком, который волокут по бетону.

— Почему опять я должен тебе помогать?

Голос К2 звучал гулко, приглушённый фильтром противогаза. Шланг тянулся от маски за спину, к баллону с кислородом, и при каждом раздражённом выдохе клапан коротко шипел — будто к голосу К2 прилагалась ехидная пунктуация.

— Ну если не ты, то кто? — отозвался Чип сзади. — Ты у нас самый крепкий в команде. И к тому же я один не смогу дотащить своё тело до базы.

Они шли по коридору. Бетонные стены, серые, без единого шва — литые, будто весь коридор выдавили из одного куска камня. Под потолком тянулись трубы, ржавые на стыках, и через каждые десять метров подмигивала люминесцентная лампа: три рабочие, одна мёртвая, три рабочие, одна мёртвая. Мерцание ложилось на стены неровными волнами, и тени дёргались, как от далёких вспышек.

Пахло сухим металлом. Ещё — озоном, слабо, на грани ощущения. И чем-то, у чего нет названия: запах, который появляется, если долго не выходить наружу. Впрочем, наружу здесь выходить было некуда.

К2 шёл первым. Он держал тело за щиколотки, закинув их себе на плечи, и шагал широко, размеренно — привычным шагом человека, который тащит не в первый раз. Ноги тела в оранжевом целлофановом костюме болтались по обе стороны его шеи, как нелепый шарф.

Чип шёл сзади. Он держал тело под мышки и пятился, мелко перебирая ногами. Голова тела — лысая, бледная, с закрытыми глазами — покачивалась у него на груди. На противогазе Чипа, прямо поверх щитка для глаз, лепились наклейки от жвачек: красная, зелёная, ещё одна красная, синяя с оторванным уголком. Единственное яркое пятно во всём коридоре.

Тело принадлежало Чипу. Точнее — его предыдущему клону.

— Надо было думать головой и не умирать, — сказал К2. Каждое слово он впечатывал в воздух отдельно, как гвоздь. — Сколько раз тебе будет это повторять Командир. На инструктаже ты ничего не запоминаешь о правилах в посещаемой аномальной зоне.

— Это не так! — возразил Чип. — Я запоминаю. Но бывает, что меня что-то отвлекает, и...

— И ты труп.

— Ну... — Чип помолчал. — В принципе да.

Труп в их руках мотнулся на повороте. Коридор заворачивал плавно, без углов — стены перетекали одна в другую, и на мгновение казалось, что они идут внутри гигантской кишки. Лампа над поворотом не работала. Темнота длилась три шага — К2 считал шаги всегда, — а потом снова свет, мерцающий, холодный, безразличный.

— Который раз ты умер по счёту? — спросил К2. — Сотый?

— Нет, — ответил Чип, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на обиду. — Девяносто семь. Будь сотый, мы бы отметили юбилей в ресторане.

Он засмеялся. Смех у Чипа был странный — короткий, хриплый, но заразительный, даже через фильтр противогаза. Будто смеялся не человек, а его эхо.

— Ха-ха, — добавил он, на случай если К2 не понял, что это была шутка.

— Я больше туда не пойду, — сказал К2.

— Куда? В ресторан?

— Куда угодно. С тобой.

— Ты это каждый раз говоришь.

— И каждый раз оказываюсь прав.

Они дотащили тело до развилки. Направо — три двери, одна за другой, на каждой металлическая табличка. Налево — длинный коридор, уходящий вниз, к лаборатории клонов. Прямо — стена. Просто стена. Вчера там была дверь, позавчера — тоже стена, неделю назад — снова дверь, за которой находился уровень «Прачечная» (синий, правила: не класть в стиральную машину ничего красного, нарушение — машина поглощает нарушителя; Чип однажды положил туда красный носок, но это другая история).

К2 остановился. Осторожно опустил ноги тела на пол. Размял плечи. Шея хрустнула.

— Триста метров, — сказал он. — Триста метров я тащил твою тушу. Снова.

— Двести восемьдесят, — поправил Чип. — Я считал.

— Ты считал?

— Ну. Когда нечего делать, я считаю.

К2 посмотрел на него. За щитком противогаза не было видно выражения лица — у клонов, строго говоря, выражения лиц и не отличались друг от друга: одинаковые бледные физиономии, словно их рисовал один и тот же уставший художник, — но Чип почувствовал взгляд. С К2 это было просто: когда он злился, он дышал чуть чаще, и клапан его баллона начинал шипеть в определённом ритме, раздражённом, коротком — «пш, пш, пш». Когда он был спокоен — «пшшшш», длинно, ровно. Сейчас — «пш, пш, пш».

— Пойдём, — сказал К2. — Ещё триста метров.

— Двести восемьдесят.

— Пойдём.

Они подняли тело и пошли дальше, к лаборатории.

Коридоры базы были одинаковы, как дни. Бетон, трубы, лампы, двери. Кое-где на стенах — отметки: номера команд, стрелки, пометки карандашом. «К6 — разведка, цикл 41» — почерк мелкий, аккуратный. «Не открывать — серая» — почерк крупный, корявый, буквы продавлены в бетон, будто писали под давлением. Однажды Чип нашёл на стене рисунок — кто-то нацарапал цветок. Обычный цветок с пятью лепестками. Чип стоял перед ним минут десять, пока К2 не утащил его за шиворот.

За тридцать лет коридоры не менялись. Менялись двери: появлялись, исчезали, перемещались. За одной и той же дверью сегодня мог быть склад, а завтра — бесконечный лес из серой зоны. Но сами коридоры — бетон, трубы, лампы — оставались. Будто кто-то решил, что хотя бы это должно быть постоянным.

Тело оставляло за собой мокрый след. Костюм порвался на спине, и что-то — не кровь, у клонов она тёмная и густая, почти чёрная — сочилось наружу. К2 старался не смотреть. Чип, кажется, не замечал: он смотрел поверх тела, мимо К2, куда-то вперёд, в мерцание ламп. Или мимо ламп. Или мимо всего — туда, куда всегда смотрел Чип, в точку, которой не существовало.

Подземелье начиналось за дверью без таблички.

Все четверо стояли перед ней. Командир — впереди, чуть левее центра, вес на левую ногу, как всегда. Шланг противогаза уходил вниз, к поясу, к небольшому фильтрационному бачку — не баллон за спиной, как у остальных. Из-за этого шланг свисал, покачиваясь, и Чип за тридцать лет придумал для Командира двенадцать прозвищ, из которых прижилось одно: Слон. Потому что шланг был похож на хобот.

Командир прозвища игнорировал. Командир вообще многое игнорировал — не из равнодушия, а из экономии. Каждое слово, каждый жест были отмерены, как доза лекарства: ровно столько, сколько нужно, ни каплей больше.

— Подземелье, — сказал Командир. Голос ровный, без интонаций, как зачитывает инструкцию. — Уровень зелёный. Правила. Первое: один не может пройти. Проходить только вместе, держась за руки. Второе: идти только прямо. Третье: не отпускать руки. Нарушение любого правила — потеряешься в подземелье. Итог — смерть.

Он замолчал. Подождал. Потом повернул голову — на пятнадцать градусов вправо, к Чипу.

— Чип.

— Я слышал, — сказал Чип. — Руки. Прямо. Не отпускать. Слышал.

— Повтори ещё раз.

— Руки. Прямо. Не отпускать.

— Хорошо.

К2 встал справа. Молчун — слева. Командир — впереди. Чип — между К2 и Командиром. Построение стандартное: Командир ведёт, Чипа зажимают, чтобы никуда не делся. Тридцать лет работало. Почти всегда.

Молчун, как обычно, молчал. Он стоял чуть позади и чуть сбоку, и если бы кто-то мог видеть его глаза за щитком противогаза, то увидел бы, как они двигаются — медленно, внимательно, ощупывая пространство. Молчун смотрел на дверь. На стены рядом с дверью. На пол. На потолок. На тени. На всё, что можно увидеть, и на кое-что, что увидеть нельзя, но можно заметить по отсутствию.

Молчун замечал то, чего не замечали другие, — не потому что был лучше, а потому что молчал. Слова занимают место в голове. Молчание — освобождает.

Командир открыл дверь.

Темнота.

Не обычная темнота — не та, что бывает, когда выключают свет. Обычная темнота имеет глубину, текстуру: глаза привыкают, начинают различать оттенки серого. Эта — не имела ничего. Абсолют. Чернота, которая не просто отсутствие света, а присутствие чего-то другого. Чего-то, что заполняет пространство вместо света, плотно, как вода заполняет стакан.

Они вошли. Взялись за руки.

Рука Командира — сухая, прохладная, хватка крепкая, но не жёсткая. Деловая. Рука К2 — тёплая, большая, пальцы толстые, сжимают так, что у Чипа каждый раз немели костяшки. Чип стоял между ними и чувствовал обе руки, и это было единственное, что он чувствовал, потому что подземелье забирало всё остальное.

Звуки исчезли. Не стихли — исчезли. Будто кто-то вырезал из мира саму способность звучать. Ни эха, ни гула, ни дыхания — хотя дышали все четверо, и клапаны шипели, но шипение уходило в темноту и не возвращалось.

Пол под ногами пружинил. Чуть-чуть, еле заметно — как если бы бетон заменили чем-то упругим, живым. Каждый шаг — и пол проседал на миллиметр, два, а потом выталкивал обратно. Мягко. Почти нежно.

Они шли.

Прямо. Только прямо. Не сворачивая. Не останавливаясь.

Чип считал шаги. Двадцать два. Двадцать три. Двадцать четыре. Руки Командира и К2 — тёплая и прохладная, живое и деловое. Темнота. Пружинящий пол. Тишина такая густая, что Чип слышал собственную кровь — она пульсировала в ушах, тяжело, ритмично, и казалось, что это не его пульс, а пульс подземелья.