Сергей Галактионов – Перерождённая в злодейку: Хроники баронессы (страница 8)
Клеманс не спала.
Клеманс писала в свой дневник.
Лиза улыбнулась в темноту и уснула.
---
Она проснулась от звука, которого не ожидала.
Стук в дверь.
Не грубый — осторожный, робкий, костяшками пальцев по дереву. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук.
Лиза открыла глаза. Серый свет. Раннее утро. Тело болело — всё, от шеи до пяток: мышцы, которых Элоиза никогда не использовала, мстили за вчерашний день. Руки — обожжённые щёлоком — горели.
— Да? — сказала она хрипло.
Дверь приоткрылась.
В щели появилось лицо — узкое, бледное, с острым подбородком и пронзительными глазами. Мышиные волосы, заплетённые в тугую косу. Тонкие, сжатые губы.
Клеманс.
Третья сестра. Девятнадцать лет. Невзрачная, тихая, незаметная. Та, что замечала всё и говорила мало. Та, что вела дневник.
Клеманс стояла в дверях и смотрела на Элоизу — и в её глазах было то, что Лиза узнала мгновенно, потому что видела это в зеркале каждый день своей прошлой жизни.
Голод.
Не физический. Голод по тому, чтобы тебя увидели.
— Можно? — спросила Клеманс.
— Входи, — сказала Лиза.
Клеманс вошла. Закрыла дверь за собой — аккуратно, беззвучно, как привыкла делать всё. Встала у стены. Руки — перед собой, одна на другой, пальцы переплетены. Защитная поза. Поза человека, который готов уйти в любой момент.
Лиза села на кровати. Босые ноги на холодном камне. Она не пыталась встать, не пыталась казаться больше, значительнее — просто сидела, маленькая и растрёпанная, с красными руками и ромашкой в кружке на столе, и ждала.
Клеманс молчала.
Лиза молчала.
Минута.
Потом Клеманс сказала:
— Я слышала, как ты говорила с отцом. Вчера утром. О Жервэ.
— Я знаю, — ответила Лиза.
Клеманс моргнула.
— Знаешь?
— Ты подслушивала у двери. Я слышала шаги.
Пауза. Клеманс сглотнула. На её бледных щеках проступил румянец — слабый, едва заметный, как свет сквозь пергамент.
— Ты говорила правду? — спросила она. — О Жервэ?
— Да.
— Откуда ты знаешь?
— Я наблюдала. Как и ты.
Клеманс вздрогнула. Чуть заметно — но Лиза это увидела.
— Я… не понимаю, о чём ты, — сказала Клеманс, и голос её стал ровнее — стена, за которой она привыкла прятаться.
Лиза посмотрела на неё. Долго. Спокойно. Без вызова и без жалости — с тем простым вниманием, которое люди вроде Клеманс ценят дороже всего, потому что получают реже всего.
— Клеманс, — сказала она, — ты ведёшь дневник.
Тишина.
— Не краснеющий девичий дневничок с сердечками на полях, — продолжала Лиза. — Досье. Наблюдения. Кто что сказал. Кто куда пошёл. Кто врёт. Кто ворует. Кто с кем спит. Ты записываешь всё — систематически, подробно, с датами. Ты делаешь это уже… два года? Три?
Клеманс стояла у стены, и лицо её было белым.
— Четыре, — прошептала она.
Лиза кивнула.
— Четыре года ты наблюдаешь за всеми, и никто не замечает, что ты наблюдаешь, потому что никто не замечает тебя. Ты невидимка, Клеманс. Как и я. Как и я — до вчерашнего дня.
Клеманс смотрела на неё. И в её глазах — пронзительных, умных, голодных глазах — что-то менялось. Стена, которую она строила девятнадцать лет, — стена из тишины, из незаметности, из «я просто тень, не обращайте внимания» — эта стена дрогнула.
— Откуда ты знаешь? — повторила Клеманс. И на этот раз в её голосе не было защиты. Был страх. И — надежда.
Лиза протянула руку. Красную, обожжённую, в цыпках.
— Сядь, — сказала она. — Пожалуйста. Мне нужно кое-что тебе рассказать. И кое о чём попросить.
Клеманс не села. Она стояла у стены — ещё секунду, ещё две, — и Лиза видела, как борются в ней осторожность и голод, многолетняя привычка прятаться и отчаянное, детское желание быть увиденной.
Потом Клеманс сделала шаг вперёд.
И села на край кровати.
---
Они проговорили час.
Лиза не сказала ей правду — всю правду, о книге, о перерождении, о Москве и Муське. Она сказала другое. Она сказала: «Мне нужна помощь. Не чья-нибудь — твоя. Потому что ты — единственный человек в этом замке, который видит то, что другие не замечают».
Она сказала: «Семья в опасности. Не только из-за долгов. Есть люди, которые хотят нас уничтожить. Я… знаю об этом. Я не могу объяснить, откуда знаю, — пока. Может быть, когда-нибудь объясню. Но сейчас мне нужно, чтобы ты мне поверила».
Она сказала: «Ты ведёшь дневник. Это — наше оружие. Информация — единственное оружие, которое есть у людей без денег, без армии, без связей. Ты четыре года собирала информацию. Ты сама не знаешь, что ты насобирала».
Она сказала: «Я знаю, что Аделаида переписывается с купцом Жаком Мерсье. Это есть в твоём дневнике?»
Клеманс побледнела ещё сильнее.
— Да, — прошептала она.
— Что ещё там есть?
И Клеманс — тихая, невидимая Клеманс, которую не замечали даже родители, — начала говорить. Сначала осторожно, обрывками, проверяя реакцию. Потом — быстрее, увереннее, как река, которой убрали запруду.
В её дневнике было всё.
Что Жервэ встречается с посланцем графа де Монфора каждую среду, у мельницы. Что баронесса Маргарита хранит под половицей в спальне письма от подруги из столицы — Луизы де Шатонёф. Что Беатриса рисует по ночам — углём, на обрезках пергамента — и прячет рисунки в щели между камнями в стене. Что Селеста иногда просыпается с криком посреди ночи и зажимает уши руками, хотя в замке тихо.
Что конюх Тибо похож на барона. Очень похож. Клеманс это заметила давно.
— Ты знала? — спросила Лиза.