Сергей Галактионов – Перерождённая в злодейку: Хроники баронессы (страница 7)

Странно. Приятно. И странно.

Жир процедила тоже через ткань. Отжала. Горячая, прозрачная, золотистая жидкость — и пахла она уже не так ужасно, потому что процеживание убрало худшие примеси.

Теперь — главное. Соединение.

Лиза перелила щёлок обратно в котёл. Поставила на медленный огонь. Дождалась, пока начнёт парить — не кипеть, а парить, мелкими ленивыми пузырьками по краям. И начала, по капле, по тонкой струйке, вливать жир, помешивая лопаткой.

Ничего не произошло.

Жир плавал на поверхности маслянистыми разводами. Щёлок булькал. Лиза мешала. Ничего.

Мешать. Продолжать мешать. В книге написано — долго, часами. Реакция омыления — щёлочь разрушает молекулы жира, связывает, перестраивает. Это не мгновенно. Это — терпение.

Она мешала.

Руки устали через двадцать минут. Болели через сорок. Через час — немели. Лопатка была тяжёлой, жидкость — густой, упрямой, не желавшей подчиняться. Лиза перехватывала лопатку то правой, то левой рукой, и обе горели, и спина ныла, и от дыма слезились глаза, и пот — солёный, едкий на воспалённой коже — стекал по лбу и щекам.

Тибо, молча наблюдавший всё это время, через час подошёл.

— Дайте мне, — сказал он и протянул руку к лопатке.

Лиза посмотрела на него. Хотела отказаться. Гордость — или упрямство, или та самая московская Лизина закалка, которая говорила: «Сама, всё сама, никто не поможет, не жди» — хотела сказать «нет».

Но тело сказало «да». Тело было умнее гордости.

— Спасибо, — выдохнула она и отдала лопатку.

Тибо мешал. Его руки — широкие, сильные, привыкшие к тяжёлой работе — двигали лопатку легко, как ложку в каше. Лиза села на камень рядом, вытянув дрожащие руки, и смотрела, как конюх, который только что чистил копыта, помешивает содержимое котла с терпением и аккуратностью, которых она не ожидала.

— Густеет, — сказал он через полчаса.

Лиза вскочила. Подбежала к котлу. Посмотрела.

Густело.

Жидкость, ещё час назад разделённая на два враждующих слоя — водянистый щёлок и маслянистый жир, — теперь была единой. Однородной. Мутно-белой, с кремовым оттенком. Густой — не как вода, а как жидкое тесто. И запах изменился: исчезла прогорклость, исчезла едкость, осталось что-то… чистое. Не приятное — ещё нет, — но чистое.

Омыление. Оно работает. Оно, чёрт возьми, работает.

— Мешай ещё, — сказала Лиза, и голос у неё дрожал — не от усталости, а от чего-то другого, чему она не сразу нашла имя. — Мешай, пока не станет как густая каша. Потом снимаем.

Тибо кивнул и мешал.

---

К вечеру — к тому мягкому, золотому, позднему вечеру, когда тени удлиняются и воздух пахнет остывающим камнем, — у южной стены замка де Грасс, на плоском камне, накрытом тряпкой, стояли четыре деревянные формы. В формах застывала белая паста — ещё мягкая, ещё влажная, пахнущая зольным щёлоком и салом, некрасивая и неровная.

Мыло.

Первое мыло Элоизы де Грасс.

Лиза стояла над ним и смотрела, и руки — обожжённые, красные, дрожащие — висели вдоль тела, и она не чувствовала ни боли, ни усталости. Она чувствовала — что? Гордость? Слишком громкое слово. Облегчение? Ближе. Но точнее всего было вот что: она чувствовала, что впервые за долгое время — может быть, впервые за обе свои жизни — она сделала что-то осязаемое. Что-то, что можно потрогать, понюхать, взвесить на ладони.

Не прочитала. Не помечтала. Сделала.

— Оно должно сохнуть, — сказала она — вслух, но скорее себе, чем Тибо, который стоял рядом и тоже смотрел на формы. — Неделю. Лучше — две. Чем дольше сохнет, тем твёрже. Потом можно резать на куски.

— И продавать? — спросил Тибо.

— Пока нет. Это — пробная партия. Первый блин. Но когда мы найдём правильные пропорции, когда научимся добавлять лаванду, розмарин, мёд — тогда да. Тогда продавать.

Тибо помолчал.

— Вы другая, — сказал он.

Лиза посмотрела на него.

— Что?

— Вы — другая. Не такая, как вчера. Не такая, как всегда. Я… — он замялся, подбирая слова, как человек, не привыкший формулировать мысли вслух. — Я не знаю, что случилось. Но вы другая.

— Я проснулась, — сказала Лиза — то же, что сказала отцу. И это по-прежнему было правдой.

Тибо кивнул. Не стал расспрашивать. В этом — Лиза поняла — была его сила: он принимал. Не требовал объяснений. Не копал глубже. Принимал — как принимают смену погоды или рождение жеребёнка. Случилось — и случилось.

Хороший человек. Простой и хороший. На четыреста тридцатой странице ты умрёшь, защищая отца, которого не знаешь.

Не в этот раз.

— Тибо, — сказала Лиза.

— Да, госпожа?

— Спасибо. За сегодня. За камни, за дрова, за то, что мешал. За то, что остался.

Он пожал плечами — широко, по-крестьянски.

— Не за что, госпожа. Был свободный день. И, — он помедлил, — мне было интересно.

---

Ночь опустилась на замок де Грасс — тихая, безлунная, пахнущая дымом от потухшего костра и чем-то ещё, чем-то тонким, свежим, — ромашкой, которую Лиза успела нарвать у ручья за южной стеной перед закатом. Букет стоял теперь в кружке на её столе — белые головки на тонких стеблях, простые, как всё настоящее.

Лиза лежала на соломенном тюфяке — не раздеваясь, слишком уставшая, чтобы стянуть платье, — и смотрела в темноту, и думала.

Итог дня.

Матильда — не простила, но перестала бояться. Это — больше, чем прощение. Прощение можно подделать. Отсутствие страха — нельзя.

Берта — озадачена. Наблюдает. Пока — нейтральна. Берта — крепость. Крепости не берут за один день. Но я заронила сомнение, а сомнение — это трещина в стене.

Тибо — на моей стороне. Не из преданности — ещё рано. Из любопытства. Любопытство — начало преданности.

Отец — слышал. Проверит. Когда проверит — поверит. Когда поверит — откроет дверь.

Мыло — сохнет. Через неделю — первый кусок. Через две — первая партия. Через месяц — первая продажа.

Осталось: сёстры. Клеманс. Аделаида. Беатриса. Селеста. Четыре стены, четыре замка, четыре ключа — и каждый ключ я знаю, потому что прочла о них всё.

Осталось: Жервэ. Когда отец убедится, что я права, управляющего выгонят. Он уедет. Его сын — Жервэ-младший — затаит злобу. Но это проблема завтрашнего дня.

Осталось: граф де Монфор. Долг. Восемьсот ливров. Шесть месяцев.

Осталось: письмо. Кардинал. Девять месяцев.

Осталось: инквизитор. Селеста. Десять месяцев.

Осталось: виконт Гаспар. Тибо. Дуэль. Одиннадцать месяцев.

Осталось: всё.

Она закрыла глаза.

Но сегодня — сегодня я сварила мыло. Первое мыло. Кривое, некрасивое, пахнущее прогорклым салом.

Первый кирпич.

За стеной — через камень, через тишину ночного замка — послышался звук. Тихий, едва различимый. Скрип пера по бумаге.