Сергей Галактионов – Перерождённая в злодейку: Хроники баронессы (страница 10)

Не горячая — холодная. Та, что страшнее крика. Та, что сжимает зубы и белит костяшки пальцев. Та, что копится годами и, когда прорывается, сносит плотины.

— Я хочу, — сказал Годфруа, и каждое слово падало, как камень в колодец, — я хочу, чтобы его привели ко мне. Сейчас.

— Отец, — сказала Лиза.

— Сейчас.

— Отец, подождите.

Годфруа посмотрел на неё — и во взгляде его была такая сила, что Лиза, несмотря на всё своё знание, на все восемьсот двенадцать страниц, на все двадцать четыре года Лизы Вороновой — Лиза отступила на шаг.

Но не замолчала.

— Если вы позовёте его сейчас, — сказала она, — он всё отрицать будет. Ваше слово против его. Его книги — аккуратные, подробные, с печатями и подписями. Ваши записи — мятая тетрадь, шесть дней наблюдений. Он скажет, что вы ошиблись. Что телеги возили не зерно, а сено для скота. Что Тибо — конюх, что он знает о лошадях, а не о бухгалтерии. И Жервэ уедет — не пойманный, не наказанный. Уедет к Монфору. И расскажет ему всё, что знает о наших делах.

Годфруа молчал. Пальцы на столе медленно — очень медленно — разжались.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

Вот оно.

— Сундук, — сказала Лиза. — В комнате Жервэ. Его настоящие книги. Ключ — на шее, под рубашкой. Если мы получим эти книги, у нас будет не шесть дней наблюдений — а десять лет доказательств. Его собственным почерком. С его собственными цифрами. И тогда — вам не нужно будет его обвинять. Книги обвинят его сами.

Годфруа смотрел на неё.

— И как ты предлагаешь… получить эти книги?

Лиза улыбнулась. Впервые — при отце. Улыбка была тонкой, быстрой, непривычной на этом лице — но настоящей.

— Я предлагаю, — сказала она, — подождать до среды.

---

Среда была днём, когда Жервэ ездил к мельнице.

Лиза знала это из романа. Клеманс подтвердила — в дневнике, в записках, в четырёх годах наблюдений. Каждую среду, после обеда, управляющий Жервэ седлал свою кобылу — серую, старую, с провисшей спиной, — и ехал к мельнице на реке, в получасе езды от замка. Официально — проверять помол. В действительности — встречаться с посланником графа де Монфора, передавать отчёты, получать указания.

Он уезжал на два-три часа. Всегда.

— В среду, когда он уедет, — сказала Лиза отцу, — мы войдём в его комнату. Вы, я и Тибо — как свидетель. Откроем сундук. Если ключ увезёт с собой — а он его не снимает, — придётся вскрывать. У Тибо есть инструменты.

— Вскрывать сундук своего управляющего, — произнёс Годфруа. Не как вопрос — как утверждение, которое он пробовал на вкус.

— Вскрывать сундук человека, который десять лет обворовывал вашу семью, — поправила Лиза. — Это не воровство, отец. Это — правосудие.

Барон помолчал.

— Откуда ты знаешь, что настоящие книги — в сундуке?

Со страницы четыреста двадцатой. Где их нашли после ареста Жервэ — слишком поздно, когда семья была уже в тюрьме, а поместье — конфисковано.

— Я видела, как он запирает сундук каждый вечер, — сказала Лиза. — И как проверяет замок каждое утро. Так не запирают сундук, в котором лежат рубашки.

Годфруа провёл рукой по бороде — жест, который Лиза уже начинала узнавать: он думал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Среда.

---

Среда пришла — серая, облачная, с низким небом, давившим на замок, как крышка на горшок.

Лиза провела утро у костра — варила третью партию мыла. Руки уже не дрожали. Движения стали уверенными, точными, экономными: зола — в котёл, вода — мерной кружкой, огонь — поддерживать углями, не давать разгореться. Она научилась определять готовность щёлока на ощупь: капля на тыльную сторону ладони — если скользит, как мыльная вода, значит, достаточно крепкий. Научилась процеживать одним движением, не расплёскивая. Научилась вливать жир тонкой струйкой, не прерывая помешивание.

Берта, выглянув из кухонного окна, проследила за её движениями — и молча кивнула. Это было больше, чем похвала. Это было признание.

Первая партия мыла — четыре бруска — уже затвердела. Лиза вынула их из форм утром, и они лежали теперь на тряпке, белые, плотные, с чуть шероховатой поверхностью. Она взяла один в руки — тяжёлый, прохладный, пахнущий ромашкой и чем-то чистым, щёлочным, — и провела большим пальцем по поверхности. Гладко. Не идеально — были вкрапления, пузырьки, неровности, — но для первого раза — гладко.

Она намочила его и потёрла руки.

Пена.

Белая, густая, настоящая пена — мыльная, скользкая, пахнущая ромашкой. Лиза смотрела на свои руки — красные, обожжённые, в пузырях и цыпках, — и видела, как пена скользит по ним, смывая грязь, сажу, пот. Как кожа под пеной становится — не чистой, нет, до чистой кожи было ещё далеко, — но другой. Ощутимо другой.

Она смыла пену колодезной водой. Вытерла руки.

И поняла, что плачет.

Тихо, беззвучно, как плачут люди, которые давно разучились плакать на людях. Слёзы катились по щекам, обжигая воспалённую кожу, и она не вытирала их, потому что руки были мокрыми, и потому что — зачем. Никто не видел. Гастон дремал на подоконнике. Тибо был в конюшне. Берта — на кухне.

Мыло. Я сварила мыло. Настоящее мыло, которое пенится, которое пахнет, которое можно взять в руки.

Я — Лиза Воронова, библиотекарь из Бирюлёва, тридцать тысяч в месяц, однушка в панельке, кошка Муська — я сварила мыло. В средневековом замке. Из золы и прогорклого сала. Своими руками.

И это — только начало.

Она вытерла лицо рукавом. Убрала мыло. Накрыла формы тряпкой.

И пошла ждать среду.

---

Жервэ уехал в половине второго.

Лиза видела его из окна кабинета — отец впустил её утром, и они сидели вместе, молча, как заговорщики, — видела, как управляющий вышел из своей комнаты на первом этаже (комната была лучшей из нежилых — Жервэ выбрал её сам, и никто не возразил), как пересёк двор, как зашёл в конюшню. Через пять минут — верхом, на серой кобыле, в дорожном плаще — он выехал из ворот.

Лиза проводила его взглядом.

Жервэ был ровно таким, каким описала его Е. Ларне: сухопарый, с лисьим лицом — острый нос, узкий подбородок, глаза, которые никогда не смотрели прямо. Руки — длинные, с тонкими пальцами, — вечно потеющие; он вытирал их о штаны каждые несколько минут, и на ткани остались тёмные пятна. Одевался он лучше барона — и это, пожалуй, было самым красноречивым доказательством, убедительнее любых цифр. Управляющий нищего поместья, чья одежда стоит дороже, чем гардероб хозяина.

Когда стук копыт затих на дороге, Лиза повернулась к отцу.

— Пора.

---

Комната Жервэ располагалась на первом этаже, в конце коридора, за кухней. Дверь — дубовая, с хорошим замком — была заперта. Жервэ всегда запирал дверь, уезжая.

Тибо стоял рядом, и в руках у него был ломик — короткий, железный, из кузницы. Он молчал. Его лицо — открытое, честное лицо, которое не умело прятать эмоции, — было напряжённым.

— Тибо, — сказал барон, — открой.

Конюх посмотрел на хозяина. Потом — на Элоизу. Потом — снова на хозяина.

— Открой, — повторил Годфруа.

Тибо вставил ломик в щель между дверью и косяком. Надавил. Дерево заскрипело — протяжно, жалобно, — и замок сдался. Щелчок. Дверь распахнулась.

Комната управляющего была — Лиза ожидала этого, но всё равно сжала кулаки — роскошной. По меркам замка де Грасс — неприлично роскошной. Кровать — широкая, с пуховым матрасом, с настоящими простынями, не холщовыми — льняными. Стол — полированный, с бронзовыми подсвечниками — настоящими, бронзовыми, а не оловянными, как у барона. Ковёр на полу — потёртый, но шерстяной, тёплый. На стене — зеркало. Маленькое, мутное, в деревянной раме, — но зеркало. У Элоизы зеркала не было. У Беатрисы — тоже. У баронессы Маргариты — было, но треснувшее.

У управляющего — целое.

Годфруа стоял на пороге и смотрел на комнату своего управляющего. На кровать, на которой не спал ни один член его семьи. На подсвечники, которые стоили больше, чем обед его дочерей. На ковёр, по которому ходили ноги человека, десять лет воровавшего у него хлеб.

— Сундук, — сказал барон.

Сундук стоял у стены, под окном. Крепкий, дубовый, окованный железом, с замком — хорошим, кузнечной работы, не чета тому хлипкому запору, что стоял на двери. Жервэ берёг свои секреты лучше, чем свой дом.

Тибо подошёл к сундуку. Присел на корточки. Осмотрел замок. Потрогал — пальцы скользнули по железу, ощупывая.