Сергей Галактионов – Перерождённая в злодейку: Хроники баронессы (страница 5)

А пока — мыло. Нужна зола. Нужен жир. Нужен котёл, которым Берта, возможно, согласится поделиться, если я попрошу правильно.

И нужна ромашка. Много ромашки. Она растёт за южной стеной, у ручья. Я знаю, потому что на сто третьей странице Селеста собирала там цветы.

Лиза оттолкнулась от стены и пошла вниз — к кухне, к Берте, к золе и жиру и началу.

За окном занимался рассвет — полный, золотой, заливающий каменные стены замка де Грассов тёплым светом, от которого древние камни казались почти красивыми. Внизу, во дворе, Тибо вёл лошадей, и его голос — чистый, молодой — поднимался к окнам, как песня.

Всё только начиналось.

Глава 2

Зола и жир

Берта не ожидала, что Элоиза вернётся.

Это было видно по тому, как она вздрогнула — крупно, всем телом, — когда серая фигура снова возникла в дверном проёме кухни. По тому, как метнулся её взгляд — от Лизы к Матильде и обратно, — проверяя, не было ли беды, пока хозяйка отлучалась. По тому, как руки, только что мерно месившие вторую порцию теста, замерли и напряглись, точно кухарка готовилась к удару.

Не к физическому, разумеется. Берту нельзя было ударить — она бы ударила в ответ и не моргнула. Но Элоиза владела другим оружием: криком, скандалом, слезами, жалобами матери, швырянием посуды. Арсенал невелик, но за семнадцать лет, отточенный ежедневной практикой, он стал привычной частью жизни замка, как протекающая крыша или скрип ступеней.

Лиза остановилась у порога. Подождала, пока Берта посмотрит на неё — по-настоящему посмотрит, а не скользнёт привычным раздражённым взглядом.

— Берта, — сказала она, — мне нужна ваша помощь.

Пауза.

Кухарка медленно вытерла руки о передник. Движение было механическим, привычным — но глаза оставались настороженными. Глаза маленькие, глубоко посаженные, цвета дублёной кожи — и умные. Лиза это отметила. В романе Берта была фоном, мебелью, — «кухарка подала обед», «кухарка ворчала» — но сейчас, вживую, вблизи, Лиза видела то, что автор не удосужилась описать: Берта была умна. Тридцать лет управлять кухней нищего поместья, кормить десять ртов из ничего, растягивать мешок проса на месяц, находить применение каждому обрезку, каждой кости, каждому листу крапивы — для этого нужен ум. Практический, жёсткий, лишённый иллюзий — но ум.

— Помощь, — повторила Берта. Слово прозвучало так, будто она пробовала его на вкус и нашла подозрительным.

— Да. Мне нужна зола. Много золы — чистой, древесной, из камина. И жир. Говяжий или бараний, любой, какой есть. Обрезки, объедки — то, что вы обычно выбрасываете.

Берта смотрела на неё. Матильда, стоявшая у стола с новой репой в руках, тоже смотрела — но уже иначе. Не со страхом. С любопытством. Осторожным, как шаг по тонкому льду, — но любопытством.

— Зачем? — спросила Берта.

— Я хочу сварить мыло.

Тишина стала другой. Не напряжённой — озадаченной. Берта моргнула. Потом моргнула ещё раз. Потом нахмурилась — её рыжеватые, тронутые сединой брови сошлись над переносицей, как два столкнувшихся гусеничных полка.

— Мыло, — произнесла она.

— Мыло, — подтвердила Лиза.

— Ты. Элоиза де Грасс. Хочешь сварить мыло.

— Да.

— Ты знаешь, как варят мыло?

— Нет, — честно ответила Лиза. — То есть я знаю рецепт. Но никогда не варила. Поэтому мне нужна ваша помощь. Вы умеете обращаться с огнём, с котлами, с пропорциями. Я знаю, что надо делать. Вы знаете, как это сделать, не спалив кухню.

Берта открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Матильду — та пожала плечами, не выпуская репу из рук. Посмотрела обратно на Элоизу.

— Ты нездорова, — заключила Берта. — Лихорадка. Бред.

— Я совершенно здорова.

— Вчера ты стащила с кухни полкаравая и три яблока. Позавчера разбила кувшин и обозвала Матильду… — она покосилась на горничную, — словом, которое я при тебе повторять не стану. А сегодня ты встала на колени и попросила прощения. А теперь хочешь варить мыло.

— Да, — сказала Лиза. — Именно так.

— Почему?

И вот здесь — на этом коротком слове, ёмком, как камень, — Лиза остановилась. Потому что «почему» было вопросом, на который нельзя было ответить правдой. Правда звучала так: «Потому что я — не Элоиза. Потому что я — женщина из другого мира, из далёкого будущего, из страны, которой здесь не существует. Потому что я прочитала книгу, в которой вы все умираете, и решила вас спасти. Потому что мыло — это первый шаг».

Вместо этого Лиза сказала:

— Потому что семья в долгах. Потому что через полгода граф де Монфор потребует восемьсот ливров, а у нас их нет. Потому что нужен доход — любой, из чего угодно, — и мыло можно продавать. Хорошее мыло. Не то серое, зернистое дерьмо, которое привозят из города, а настоящее — белое, плотное, пахнущее лавандой. Такое мыло покупают дворяне. А дворяне платят золотом.

Берта слушала. И по мере того, как Лиза говорила, что-то менялось в её лице — медленно, как тесто, которое начинает подниматься. Не доверие — для доверия было рано. Но и не презрение. Что-то среднее. Что-то похожее на: «Ну-ну, посмотрим».

— Золы у меня хватает, — сказала наконец Берта. — Камин чищу каждое утро. Жир… жира мало. Мы не то поместье, где жир выбрасывают. Но обрезки есть. И старое сало, которое уже воняет, — из него похлёбку не сваришь, только собакам.

— Мне подойдёт.

— Котёл дам малый, с трещиной — в нём всё равно не готовлю. Но если ты испортишь мою кухню, клянусь всеми святыми…

— Я буду варить не в кухне. Во дворе. У колодца. Там есть место для костра — я видела.

Берта прищурилась.

— Ты видела. Когда?

Никогда. На сто семнадцатой странице — описание двора замка де Грасс. Автор Е. Ларне перечислила: колодец, конюшня, голубятня, старое кострище у южной стены.

— Вчера, — сказала Лиза. — Я гуляла.

— Ты не гуляешь. Ты сидишь в своей комнате и жалеешь себя.

— Вчера я гуляла.

Берта фыркнула. Но это был не враждебный фырк — скорее тот, которым сильные женщины маскируют растерянность, когда мир ведёт себя не по правилам.

— Матильда, — скомандовала она, не оборачиваясь, — неси золу из камина. Всю. И найди мешок — тот, холщовый, что висит в кладовой. — Потом — Лизе: — Жир будет после обеда. Я срежу с того окорока, что висит в подвале, — он всё равно не для стола. Котёл заберёшь сама — стоит в дальнем углу, за бочками.

— Спасибо, — сказала Лиза.

— Не благодари. Благодарить будешь, когда сваришь своё мыло и не обожжёшься. Щёлок — он едкий, девочка. Разъедает кожу до мяса.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. Ты думаешь, что знаешь. Это разные вещи. — Берта вернулась к тесту, с силой ударив его кулаком. — Иди.

Лиза вышла.

За её спиной Берта, не поднимая головы, сказала — негромко, но так, что Матильда услышала:

— Или у неё лихорадка, или с ней случилось чудо. И то и другое — ненадолго.

Матильда, нёсшая мешок с золой, ничего не ответила. Но впервые за два года на её веснушчатом лице не было страха.

---

Двор замка де Грасс в утреннем свете выглядел именно так, как Лиза себе представляла — и всё же иначе. Представлять — одно. Стоять посреди — другое.

Двор был невелик — шагов сорок в длину и тридцать в ширину, — обнесённый каменной стеной высотой в полтора человеческих роста, с единственными воротами, тяжёлыми, дубовыми, обитыми железом, которое давно заржавело. Булыжная мостовая — неровная, в щелях между камнями росла трава, а местами камни провалились, обнажая землю. Колодец — в центре, с потемневшим деревянным срубом и воротом, привязанным верёвкой, у которой не хватало двух прядей. Конюшня — слева, длинная, низкая, с просевшей крышей; из-за двери доносился запах лошадей и сена, и кто-то насвистывал — фальшиво, но бодро.

Тибо.

Лиза подошла к конюшне. Дверь была приоткрыта, и в щель она увидела широкую спину, склонившуюся над лошадиным копытом. Тибо чистил подковы.

— Доброе утро, — сказала она.

Свист оборвался. Тибо обернулся — быстро, всем корпусом, как человек, привыкший к тому, что окликнуть могут и добром, и худом.

Он был ровно таким, каким описала его Е. Ларне на сто сорок первой странице, — и совершенно другим. Рослый, широкоплечий, с открытым загорелым лицом и перебитым носом — следствие драки с деревенскими парнями два года назад. Волосы — соломенные, короткие, торчащие во все стороны. Глаза — карие. Отцовские. Годфруа де Грасс смотрел на мир теми же глазами, только усталыми, а у Тибо они были молодыми, ясными, с той бесхитростной добротой, которая бывает у людей, не знающих своей цены.

Ему было двадцать лет, и он был бастардом барона, и не знал об этом, и Лиза смотрела на него — на отцовские глаза в крестьянском лице — и думала: На четыреста тридцатой странице тебя убьёт на дуэли виконт Гаспар де Ла Круа. Ты попытаешься защитить барона и получишь клинок в сердце. Ты умрёшь, так и не узнав, что защищал отца.