Сергей Галактионов – Перерождённая в злодейку: Хроники баронессы (страница 4)

Пауза. Длинная. В ней уместилось многое: удивление (Элоиза никогда не приходила к отцу), подозрение (что ей надо?), инерция привычной тоски (ещё одна проблема, которую нечем решить).

— Мне нужно поговорить с вами, — сказала Лиза. — О Жервэ.

Пауза стала ещё длиннее.

Потом дверь открылась.

Годфруа де Грасс стоял в проёме, и Лиза увидела его — впервые увидела не буквами на странице, а живого, настоящего, пахнущего кислым вином и свечным воском. Высокий — выше, чем она представляла. Широкоплечий, но плечи согнуты, как будто на них лежит что-то невидимое и тяжёлое. Борода — не рыжая, как она вообразила по описанию, а скорее ржавая, с обширной проседью, неровно подстриженная. Глаза — карие, усталые, в красных прожилках. На нём была куртка — некогда хорошая, суконная, тёмно-синяя, — теперь вытертая на локтях до белизны. Руки — большие, с чернильными пятнами на пальцах: он сам вёл счетные книги.

Он смотрел на дочь.

И в его взгляде Лиза прочла — с пронзительной ясностью, которую давал не магический дар, а простой человеческий опыт, — что Годфруа де Грасс любит свою четвёртую дочь. Любит, как любят больного ребёнка: с болью, с виной, с беспомощностью. Он не знает, как до неё достучаться. Он пробовал — давно, когда Элоиза была маленькой, — и не смог, и сдался, и с тех пор проходит мимо, опустив глаза, потому что смотреть на неё — это смотреть на своё поражение.

— Об управляющем? — переспросил он. — Зачем тебе?..

— Он ворует у вас, — сказала Лиза.

Прямо. Без предисловий. Без извинений. Как факт.

Годфруа моргнул.

— Треть доходов, — продолжала она. — Третий год. Может быть, дольше — я не уверена. Он ведёт двойные книги. Те, что он показывает вам, — подложные. Настоящие — у него, в его комнате, в сундуке. Ключ — на шее, на шнурке, под рубашкой.

Барон смотрел на неё. Не перебивал. Лицо его было неподвижным, но что-то менялось в глазах — тусклый свет, как угасший уголь, в который подули.

— Это легко проверить, — сказала Лиза. — Не нужно вскрывать сундук и не нужно никого обвинять. Достаточно сравнить количество телег, вывозящих зерно, с цифрами в его отчётах. Телеги считать проще, чем мешки, — их видно со стены. Я считала три дня подряд.

Это было ложью — она считала не три дня, а прочла об этом в романе, где факт воровства Жервэ вскрывался на странице четыреста двадцатой, когда было уже поздно, потому что деньги были украдены, поместье — заложено, семья — на пороге гибели. Но ложь эта была необходимой и, что важнее, проверяемой: если барон проследит за телегами хотя бы неделю, он увидит всё сам.

— Откуда ты?.. — начал Годфруа и осёкся.

— Я наблюдала, — сказала Лиза. — У меня много свободного времени, отец. Я ничего не делаю в этом доме — вы это знаете. Все это знают. Но я… — она замолчала, и это молчание было настоящим, потому что следующие слова были трудными, — я хочу это изменить. Я хочу быть полезной. Впервые в жизни.

Годфруа де Грасс простоял в дверях ещё несколько секунд. На лице его — за бородой, за усталостью, за коркой многолетнего отчаяния — что-то дрогнуло. Он не знал, что именно. Может быть, надежда. Может быть, просто удивление, которое было так непривычно, что он принял его за надежду.

— Войди, — сказал он.

И посторонился.

---

Кабинет барона де Грасса пах воском, чернилами, кислым вином и безнадёжностью.

Стены — голый камень, с одним-единственным гобеленом, чудом не проданным: вытканный охотничий сюжет, выцветший до призрачности, на котором собаки и олени слились в единое бежевое пятно. Стол — массивный, дубовый, заваленный бумагами: счетные книги, письма, расписки, долговые обязательства. Два подсвечника — оловянных, с огарками, оплывшими до плоских лужиц воска. Чернильница — початая. Перо — гусиное, обкусанное на кончике. Кубок — медный, с остатками вина.

На стене — карта.

Лиза подошла к ней, и сердце сжалось.

Карта владений рода де Грасс. Выполненная на пергаменте, некогда красивая — с миниатюрными рисунками деревьев, рек, холмов. Поместье, леса, пахотные земли, деревни. Всё, что поколения де Грассов нажили за три века.

Половина была перечёркнута красными линиями.

Проданное. Заложенное. Отданное за долги. Утраченное по суду. Каждая красная линия — маленькая смерть. Лес, в котором барон охотился в юности, — продан графу де Монфору. Мельница на реке — заложена ростовщику. Деревня Сен-Пьер, сорок дворов, — отошла короне за неуплату налогов. И так далее, и так далее: красные линии, как шрамы на теле семьи.

— Садись, — сказал Годфруа, указывая на стул.

Лиза села. Барон не сел — он стоял у стола, опираясь на него обеими руками, и смотрел на дочь, и в его взгляде смешивались недоверие и что-то ещё — что-то, что он, по-видимому, давно разучился чувствовать.

— Говори, — сказал он.

И Лиза начала.

Она говорила спокойно, методично, излагая факты один за другим, — так, как её учили на библиотечных курсах по каталогизации: системно, без эмоций, с конкретными цифрами. Она не была бухгалтером — но в библиотеке, где она работала восемь лет, был отдел экономической литературы, и от скуки — от той великой, плодотворной скуки, которая движет библиотекарями, — Лиза прочла две книги по основам аудита, одну по бухгалтерскому учёту для малого бизнеса и три по истории экономики. Она знала, что искать: расхождения между входящими и исходящими потоками. Физические объёмы — количество телег, мешков, бочек — против записанных цифр. Цены продажи — против рыночных. Схема была простой, как всякая хорошая схема: Жервэ записывал в книги заниженный урожай и завышенные расходы, а разницу — живые деньги, зерно, масло — присваивал.

Годфруа слушал. Не перебивал. Стоял, опустив голову, и пальцы его — в чернильных пятнах — побелели на столешнице.

— Я могу ошибаться, — закончила Лиза. — Я прошу вас проверить. Неделя — этого достаточно. Посчитайте телеги сами. Или попросите Тибо — он честный.

Годфруа поднял голову.

— Тибо, — повторил он. И в голосе его что-то дрогнуло.

Лиза знала почему. Тибо — бастард барона. Об этом знал весь замок, кроме самого Тибо. Годфруа никогда не признал его — не потому что не хотел, а потому что боялся опозорить жену. И вот теперь его законная дочь — та, на которую он давно махнул рукой, — предлагает ему довериться незаконному сыну.

— Почему? — спросил барон. Не «почему Тибо» — «почему ты». Почему ты, Элоиза, вдруг стала другой. Почему ты, которая вчера украла с кухни пирог и обругала горничную, сегодня стоишь передо мной и говоришь вещи, которых я не слышал от своего управляющего за десять лет.

Лиза посмотрела ему в глаза.

— Потому что я проснулась, — сказала она. — Я долго спала, отец. Очень долго. И мне снились дурные сны. А сегодня я проснулась и увидела, что дом рушится, и поняла, что должна помочь.

Это было правдой. Не всей — но правдой.

Годфруа де Грасс молчал. Потом отвернулся к окну. За окном серел рассвет — полоска света над чёрным лесом. Где-то во дворе Тибо вёл лошадей на водопой — его голос, молодой и сильный, звенел в утреннем воздухе.

— Я проверю, — сказал барон, не оборачиваясь.

И Лиза услышала в его голосе то, чего не слышала ни на одной из восьмисот двенадцати страниц.

Надежду.

Второй камень.

Она встала. Подошла к двери. Остановилась.

— Отец.

— Что ещё?

— Когда вы убедитесь, что я права, — а вы убедитесь, — я хочу поговорить с вами о трёхпольном обороте, о мыловарении и о том, как погасить долг графу де Монфору, не продавая ни пяди земли.

Годфруа обернулся. Посмотрел на неё — долго, пристально, — как будто видел впервые.

— Иди, — сказал он.

Лиза вышла.

За дверью, в полутёмном коридоре, она прислонилась к стене и закрыла глаза. Руки дрожали. Колени подгибались. Сердце — чужое сердце, которое становилось её сердцем — колотилось так, что отдавало в горле.

Два шага. Два камня. Фундамент.

Она открыла глаза.

А теперь — третий.

Из-за двери в конце коридора — из комнаты Клеманс и Беатрисы — послышался шорох. Кто-то проснулся. Кто-то лёгкими, бесшумными шагами подошёл к двери и — Лиза была в этом уверена — приложил ухо к щели.

Клеманс.

Третья сестра. Тихая, наблюдательная, невидимая. Та, что замечала всё.

Лиза улыбнулась. Впервые за это утро — улыбнулась, и чужое лицо, непривычное к улыбке, ответило неловко, криво, как разучившийся механизм.

Ты слышала, Клеманс? Хорошо. Запиши это в свой дневник.

Записывай всё. Скоро я приду к тебе и скажу то, чего тебе ещё никто не говорил.

Скоро.