Сергей Галактионов – Перерождённая в злодейку: Хроники баронессы (страница 2)

Лиза знала этот герб.

Три лилии и меч. Род де Грасс. Баронство де Грасс. Замок де Грасс — обветшалый, заложенный, стоящий на холме посреди тощих полей, с двенадцатью комнатами, шесть из которых заколочены, с протекающей крышей, ржавыми перилами и призраками мебели под простынями.

Она знала этот герб, потому что прочла о нём на третьей странице книги, которая лежала сейчас на тумбочке в московской квартире. Или не лежала. Или тумбочки больше не было. Или квартиры. Или Москвы.

Нет.

Лиза села — рывком, и голова взорвалась болью, мутной, тягучей, похмельной. Мир перед глазами дрогнул и поплыл: стены, узкое окно, серый свет, каменный пол, лежанка, на которой она сидела — деревянная, с соломенным тюфяком, от которого шёл тот самый прелый кислый запах.

Она посмотрела вниз.

Грубая полотняная рубашка — серая, мятая, в пятнах пота, с прорехой на плече. Под рубашкой — тело, которое не было её телом. Худое, но не стройное — изнурённое. Острые ключицы. Рёбра, ощутимые под пальцами. Живот — мягкий, рыхлый, парадокс нездорового питания: мало еды, но вся — хлеб и каша, ни мяса, ни зелени. Ноги — тонкие, в синяках: один на колене, жёлто-зелёный, старый; другой на голени, свежий, фиолетовый. Откуда синяки — Лиза не знала. Может быть, настоящая Элоиза была неуклюжей. Может быть, кто-то бил её. Может быть, и то и другое.

Она подняла руку к лицу.

И нащупала.

Воспаления. Россыпь — на лбу, на щеках, на подбородке. Одни — мелкие, зернистые. Другие — крупные, болезненные, воспалённые, горячие под пальцами. Кожа вокруг них — грубая, шершавая, с шелушением.

Нет. Нет, нет, нет.

Лиза Воронова не была красавицей. Она это знала, спокойно и без надрыва: обычное лицо, обычная фигура, обычные каштановые волосы, убранные в обычный хвост. Она не красилась, не ходила к косметологу, не покупала кремов дороже трёхсот рублей. Но она была здорова. Здорова и чиста — в самом простом, физическом смысле этого слова.

Это тело не было здоровым. Оно было запущенным. Заброшенным, как тот замок, в котором оно обитало. Тело, которое никто никогда не любил — в том числе его хозяйка.

Лиза опустила руку.

Комната. Надо осмотреть комнату.

Клетушка — слово было точным. Шагов пять в длину, четыре в ширину. Стены — камень, неоштукатуренный, местами мокрый. Пол — тоже камень, с выбоинами. Окно — узкое, без стекла (стекло здесь стоило состояние), прикрытое ставней, через щели которой пробивался серый свет. Стол — колченогий, с двумя огарками свечей в оловянных подсвечниках и кружкой, в которой стояла засохшая ромашка. Стул — один, со сломанной спинкой, подпёртой щепкой. Сундук у стены — обитый облезлой кожей, без замка.

На стене напротив кровати — рисунок. Грубый, сделанный углём, но уверенной рукой: три лилии и меч. Герб рода. Настоящая Элоиза нарисовала его сама — единственное, что у неё получалось.

Я в книге.

Мысль была простой, как факт. Как «за окном дождь». Как «хлеб кончился». Как «я умерла и проснулась в теле Элоизы де Грасс, четвёртой дочери барона, той самой дуры, которая погубит всю семью, и меня казнят на странице триста сорок восьмой».

Паника пришла не сразу. Она накатывала волнами, как тошнота — медленно, снизу вверх. Сначала похолодели пальцы. Потом задрожали руки. Потом перехватило горло, и Лиза — Элоиза — обхватила себя руками и сжалась в комок на краю лежанки, и зубы застучали, и слёзы — чужие слёзы, солёные и горячие — покатились по чужим щекам, обжигая воспалённую кожу.

Муська. Моя кошка. Моя квартира. Мой чайник с отколотым краем. Мои книги — три полки, от пола до потолка, — Толстой, Дюма, Остин, Пратчетт, Толкин, дурацкий любовный роман, который я стащила у соседки в девятом классе и так и не вернула. Мой мир. Моя жизнь. Маленькая, пустая, одинокая — но моя.

Она плакала минуту. Или две. Или пять. Потом — остановилась.

Не потому что полегчало. Потому что слёзы — это роскошь, а у Элоизы де Грасс времени на роскошь нет.

Девять месяцев.

Лиза вытерла лицо рукавом рубашки.

Через девять месяцев кардинал де Вуазен достанет из сейфа письмо с печатью отца. Через десять месяцев семью арестуют. Через одиннадцать — начнутся казни. Через тринадцать — топор палача опустится на мою шею.

Она разжала кулаки. Посмотрела на свои руки — обгрызенные ногти, цыпки, грязь.

Но я знаю. Я знаю всё. Каждый поворот, каждый секрет, каждое предательство. Я прочла все восемьсот двенадцать страниц.

Управляющий Жервэ ворует — я знаю схему.

Граф де Монфор хочет отобрать поместье — я знаю его слабость.

Кардинал держит письмо в личном сейфе, в покоях при кафедральном соборе — я знаю, где именно.

Инквизитор Амброз придёт за Селестой — я знаю, когда и почему.

Маркиза Сибилла распустит слух — я знаю, какой.

И я знаю, что у принца Лорана шрам на левой скуле, что герцог Рейнар чувствует ложь левой рукой, что маг Астерион не ощущает боли. Я знаю, что отец Сибиллиного сына — Рейнар. Я знаю, что Клеманс ведёт дневник наблюдений. Я знаю, что Тибо — бастард барона. Я знаю, что Луиза де Шатонёф — ключ к аудиенции при дворе. Я знаю, что Изабель де Монфор ненавидит мужа и ждёт, когда кто-нибудь протянет ей руку.

Я знаю всё.

И у меня есть то, чего нет ни у одного человека в этом мире: знания двадцать первого века. Мыловарение. Трёхпольный оборот. Двойная бухгалтерия. Кипячение воды. Овсяные маски. Ивовая кора от жара. Мёд как антисептик. Пилатес для осанки. Уксус для блеска волос.

Смешно. Библиотекарь из Бирюлёва спасает средневековый баронский род.

Но ведь библиотекарь — это человек, который прочёл тысячу книг. А книги — это концентрированный опыт тысяч людей. И если подумать — если честно, трезво подумать — то я знаю больше, чем любой мудрец этого мира. Не потому что я умнее. А потому что я стою на плечах гигантов, которые здесь ещё не родились.

Лиза — Элоиза — медленно расправила плечи. Ссутуленные, привычно вжатые — плечи человека, который всю жизнь пытался стать поменьше, незаметнее, — расправились с тихим хрустом.

Я перепишу эту книгу.

Рассвет пробивался через щели в ставне. Свет был серым — утро только начиналось. Где-то внизу, во дворе, заголосил петух. Застучали копыта — кто-то выводил лошадей. Загремела посуда на кухне.

Замок просыпался.

Лиза встала.

Ноги были слабыми — мышцы ныли, колени подрагивали. Тело Элоизы не привыкло стоять прямо. Оно привыкло горбиться, волочить ноги, утыкаться взглядом в пол. Лиза заставила его выпрямиться — и это потребовало усилия, физического, мышечного, как будто она поднимала штангу.

Первым делом — вода.

Она нашла таз и кувшин в углу, за сундуком. Медный таз, позеленевший от времени, с вмятиной на боку. Глиняный кувшин — полный, слава богу. Вода пахла затхлостью, но была прозрачной. Кто-то — Нанетта, скорее всего, больше некому — наполнял его каждый вечер.

Лиза плеснула себе в лицо. Холод обжёг кожу — воспалённую, раздражённую, — и она зашипела сквозь зубы, но не остановилась. Плеснула ещё раз. Ещё. Вода стекала по шее, по ключицам, впитываясь в рубашку.

Потом она намочила край рубашки и протёрла лицо — аккуратно, не давя на воспаления. В двадцать первом веке она бы протёрла мицеллярной водой, нанесла бы салициловый лосьон, увлажняющий крем с ниацинамидом. Здесь — мокрая тряпка и надежда.

Ничего. Через неделю я сварю первое мыло. Через две — сделаю отвар ромашки. Через месяц эта кожа будет чистой. Не идеальной — чистой. А чистая кожа и уверенная осанка — это уже половина красоты.

Она подошла к сундуку, открыла крышку. Петли заскрипели — протяжно, жалобно.

Внутри — два платья. Одно — серое, льняное, застиранное до белёсых пятен на локтях и коленях, но целое. Другое — тёмно-бурое, шерстяное, с заплаткой на левом рукаве, аккуратно поставленной рукой, которая умела шить, но не имела хорошей ткани. Нижнее бельё — сорочка из грубого полотна, чулки — серые, штопанные, но чистые. Нанетта штопала. Лиза была в этом уверена, хотя понятия не имела, откуда берётся эта уверенность — из воспоминаний Элоизы или из текста романа.

Она выбрала серое платье. Оделась — медленно, неловко, сражаясь со шнуровкой, которая шла спереди и требовала навыка, которого у Лизы не было. Пальцы — чужие, непослушные — путались в завязках. Дважды она затянула шнурок не в ту петлю и начинала сначала.

Привыкну. Ко всему привыкну. У меня нет выбора.

Волосы. Она нашла гребень на столе — деревянный, самшитовый, с одним обломанным зубцом. Провела по волосам — и гребень застрял. Волосы были спутаны, засалены, свалявшиеся — Элоиза, судя по всему, не расчёсывалась днями. Лиза стиснула зубы и начала распутывать — прядь за прядью, с концов, как учили ютуб-ролики о кудрявом методе ухода. Ролики, которые она смотрела в три часа ночи, вместо того чтобы спать, — потому что спать было одиноко, а на экране телефона люди улыбались и говорили ласковыми голосами, как будто обращались лично к ней.

Через десять минут волосы были расчёсаны. Тусклые, каштановые, длинные — до лопаток. Лиза заплела их в косу. Без зеркала. В этой комнате зеркала не было.

Неважно. Скоро я захочу в него посмотреть.

Она стояла посреди комнаты — одетая, причёсанная, умытая — и чувствовала себя солдатом перед боем. Солдатом, у которого нет ни оружия, ни доспехов, ни армии. Только карта вражеских позиций.

Девять месяцев. Восемьсот двенадцать страниц. Я перепишу каждую.