Сергей Галактионов – Осколок бури (страница 9)

Их лица. Человеческие. Обычные. Загорелые, обветренные. Один — молодой, безусый, нервничает (кусает губу, руки не находят места). Другой — постарше, с сединой в висках, спокойный. Рыжебородый — сержант, скорее всего: не офицер (нет плаща), но авторитет — солдаты поглядывают на него, как на ориентир.

Еда. В котле — что-то густое, тёмное, пахнет мясом и специями. Артём сглотнул. Желудок, который терпеливо молчал весь день, заворчал — громко, неприлично, на весь лагерь. Молодой солдат фыркнул. Рыжебородый покосился. Лира не шевельнулась.

Артём посмотрел на котёл, потом — на Лиру. Указал подбородком на котёл. Потом — на себя. Потом — открыл рот и закрыл. Универсальный жест.

Есть.

Лира помедлила. Потом — коротко кивнула. Сказала что-то рыжебородому. Тот хмыкнул — неодобрительно, но подчинился: зачерпнул из котла деревянной миской, поставил перед Артёмом на ящик.

Руки связаны.

Артём посмотрел на миску. Потом — на свои руки за спиной. Потом — на Лиру. Поднял бровь.

Она не улыбнулась. Но уголок губ — дрогнул. На долю секунды. Потом — команда рыжебородому. Тот подошёл, развязал руки — с неохотой, демонстративной и непринуждённой. Встал рядом, ладонь на мече. Артём понял: ешь, но не дёргайся.

Он ел. Без ложки — руками, как все вокруг. Варево оказалось горячим, вкусным и странным. Мясо — незнакомое, волокнистое, с привкусом дичи. Корнеплоды — мягкие, сладковатые. Специи — огненные; первый кусок обжёг нёбо, второй — прошёл легче. Артём ел медленно, не жадничая: голодный человек, набрасывающийся на еду, вызывает жалость; человек, который ест спокойно — вызывает уважение. Он не хотел жалости.

Пока ел — слушал.

Солдаты вернулись к разговорам. Негромким, обрывочным — переговаривались, косясь на Артёма. Язык — тот же, мелодичный, с твёрдыми согласными. Артём не понимал слов. Но — что-то менялось. Как будто слуховой аппарат медленно настраивался. Не слова — структура. Он начинал чувствовать, где кончается одно предложение и начинается другое. Где — вопрос, где — утверждение, где — шутка (по реакции слушателей). Мозг — или что-то за мозгом — разбирал язык на составные, как инженер разбирает механизм.

Рыжебородый сказал что-то — длинную фразу, с презрительной интонацией. В середине фразы — слово, которое Артём услышал. Не понял — услышал. Как радиопомеху, которая на секунду складывается в сигнал.

Слово было: ор'кани.

Оно значило что-то. Артём не знал — что. Но слово отозвалось внутри, как отзывается камертон на нужную ноту. Гул в голове — постоянный фон, к которому он уже почти привык — дрогнул при этом слове, как натянутая струна при щипке.

Он поднял голову.

Рыжебородый смотрел на него. Повторил фразу — медленнее, с нажимом. Артём вычленил ор'кани снова. Контекст... контекст был вопросительным. И в голосе рыжебородого — подозрение.

Лира вмешалась. Короткая фраза — отсечка, как щелчок кнута. Рыжебородый замолчал. Солдаты — тоже. Тишина.

Лира повернулась к Артёму. Произнесла то же слово: ор'кани. Указала на него. Вопросительная интонация.

Ор'кани — это обо мне. Или о том, что я.

Артём покачал головой:

— Не понимаю.

Лира нахмурилась. Подумала. Потом — показала.

Она подняла правую руку. Ладонь — раскрыта, пальцы — вверх. Браслет на запястье засветился — серебристым, холодным светом. И ветер — собрался в её ладони. Артём видел его: не невидимый поток, а видимый — спираль серебристого воздуха, вращающаяся над ладонью, как маленький смерч. Крохотный, с кулак, но контролируемый — он не срывался, не рассеивался, просто вращался, послушный, как прирученный зверёк.

Она указала на смерч, потом — на себя. Произнесла слово: тар'вин. Потом погасила смерч — сжала кулак, и ветер исчез. Указала на Артёма. Повторила: ор'кани.

Тар'вин — это то, что делает она. Ветер. Магия. Ор'кани — вопрос, могу ли я то же самое? Или — кто я, в контексте этой... силы?

Артём смотрел на её ладонь — пустую, обычную, без следов «смерча». Потом — на свои руки. Ободранные. Перевязанные. Руки, из которых прошлой ночью вышла молния.

Он мог показать. Попробовать — искру, маленькую, безобидную. Доказать, что он тоже. Что он — ор'кани, или как бы они это ни называли.

Или мог промолчать.

Он промолчал. Интуиция — та, что не вписывается в чертежи, но спасает жизнь чаще, чем расчёты — говорила: не показывай. Пока не поймёшь, что это значит для них. Пока не узнаешь, что они делают с ор'кани.

Он пожал плечами. Покачал головой.

Лира смотрела на него. Долго. Потом — встала.

Сказала что-то солдатам — длинную фразу, деловым тоном. Два солдата подняли Артёма за локти — не грубо, но и не ласково. Рыжебородый снова связал руки. Артёма подвели к крайнему шатру, усадили внутрь. Один солдат остался у входа — часовой.

Внутри шатра — темно, тесно, пахнет кожей и дымом. Земляной пол застелен шкурой — грубой, серо-голубой. Мех. Такой же, как на не-лошадях. Артём лёг на шкуру, закрыл глаза.

Итого: контакт. Они — люди. Военные. С магией (ветер). Я — пленник, не узник (кормят, не бьют). Пока — наблюдение. С обеих сторон.

Он лежал и слушал лагерь. Голоса — приглушённые. Стук — прекратился. Фырканье не-лошадей. Потрескивание костра.

И — слова. Чем дольше он слушал — тем больше различал. Не значения — формы. Повторяющиеся звуковые паттерны: тар'вин звучало часто. Ор'кани — реже, и каждый раз — с оттенком осторожности. Другое слово — крен, или крэн, — повторялось в сочетании с жёсткой интонацией: приказ, запрет. Со'лар — часто, нейтрально, как обращение.

Мозг — или то, что за мозгом — работал. Перебирал, сортировал, сопоставлял. Как дешифровальная машина, которая крутит барабаны, перебирая комбинации, пока не найдёт ключ.

Гул в голове — помогал. Артём чувствовал это: покалывание сместилось из рук в голову, сосредоточилось за ушами, в затылочной области, и каждое услышанное слово проходило через эту область, как через фильтр. Большинство слов — проходили насквозь, оставляя лишь звук. Но некоторые — задерживались. Обрастали... чем? Не значением — ощущением. Как будто слово несло в себе не только звук, но и вибрацию смысла, и гул в голове Артёма резонировал с этой вибрацией, как камертон.

Со'лар — ощущение единства. Обращение к своим. «Товарищ»? «Брат»?

Крэн — ощущение барьера. Запрет. Стена. «Нельзя»? «Стой»?

Ор'кани — ощущение... чужеродности. Тревоги. Не враждебности — настороженности. «Чужой»? «Неизвестный»?

Артём лежал в темноте шатра и слушал, и мир — медленно, неохотно, как замёрзший замок — начинал открываться.

Лира пришла через два часа.

Артём знал, что прошло два часа: он считал удары собственного пульса (привычка из сапёрных будней, когда часы лежали в кармане, а руки были заняты проводами). Шестьдесят ударов в минуту. Семь тысяч двести ударов — два часа. Плюс-минус.

Полог шатра отодвинулся. Свет — белый, дневной — ударил в лицо. Лира вошла, села на корточки напротив. Между ними — полметра. В руках — его блокнот.

Артём напрягся. Она заметила.

Лира открыла блокнот и показала ему страницу — ту, на которой он рисовал символы из бункера. Спираль с тремя лучами. Ветвящиеся узоры. Линии, сходящиеся к центру.

Она указала на рисунок, потом — на него. Произнесла фразу. Два слова, которые Артём почувствовал раньше, чем осознал:

Тар'вин — первое. Знакомое. «Магия». «Сила». «Дар».

Второе — новое. Длинное, с шипящим окончанием. Оно прокатилось через гул в голове Артёма и отозвалось: ощущение грозы. Чёрного неба. Раскалывающего воздух удара. Страха — не его, чужого, древнего, вплетённого в само слово, как нить в ткань.

Ша'кир.

Лира произнесла это слово — и побледнела снова. Как на гребне, когда увидела следы на камнях. Как человек, который называет вслух то, чего боится — и от произнесения не становится легче.

Артём услышал слово и понял — не значение, но вес. Это слово было тяжёлым. Оно несло в себе столько чужого страха, что даже через гул, через неполное понимание, через барьер языков — Артём почувствовал его на плечах.

Ша'кир — то, чем он был. Или то, чем они считали его. И это — пугало их.

Пугало её.

Лира смотрела на него — серо-голубые глаза, без враждебности, но с чем-то худшим: с тревогой. Не за себя — за ситуацию. Тревога человека, который нашёл в своём саду неразорвавшуюся бомбу и понимает, что нужно вызвать сапёра, но сапёр — это он сам.

Она перевернула страницу блокнота. Нашла другой рисунок — электрическую схему, которую Артём набросал вчера вечером у костра. Источник, проводник, нагрузка, конденсатор. Земные обозначения, земная логика.

Лира смотрела на схему, как на текст на незнакомом языке — с хмурой сосредоточенностью. Она пыталась понять. Не могла — но пыталась.

Артём протянул связанные руки. Указал на блокнот, потом — на себя. Жест: дай, я покажу.

Она помедлила. Потом — протянула блокнот. И карандаш. Свой — тонкий, деревянный, с заточенным грифелем, не его. Его карандаш, видимо, остался в вещах.

Артём взял карандаш связанными руками. Неудобно, но возможно — он умел рисовать в стеснённых условиях, в узких колодцах, на лесах, в траншеях.

Он открыл чистую страницу. Нарисовал два круга — рядом, один побольше, один поменьше. Внутри большого — лучи. Это — солнце. Аур. Внутри маленького — волнистые линии. Рен.

Лира подалась вперёд. Глаза — загорелись. Она узнала. Она указала на большой круг и сказала: Аур. На маленький: Рен.