Сергей Галактионов – Осколок бури (страница 7)
Третья — не получилась. Пустота внутри сказала: хватит. Он послушал.
Он достал блокнот и начал чертить.
Не слова — схему. Электрическую. Контур: источник (окружающая среда) → проводник (тело) → нагрузка (выброс). Между источником и проводником — резистор (что-то ограничивает поступление). Между проводником и нагрузкой — ключ (сознательное решение, концентрация). Параллельно нагрузке — конденсатор (накопление в теле: чем дольше не расходуешь — тем больше запас?).
Схема была условной — метафорой, не описанием. Но метафоры — начало понимания. Всегда.
Артём смотрел на схему и думал: Если бы отец это видел, он бы сказал — «Нарисуй красивее, Тёма, линии должны быть ровными». И был бы прав.
Он улыбнулся.
Впервые за сутки.
Потом записал:
«День 1 (полный). Жив. Ранен (легко). Нашёл воду, укрытие, условно съедобные плоды. Убил неизвестное существо. Обнаружил способность генерировать электрический (?) разряд. Завтра — юг, к дыму. Если там люди — контакт. Если не люди — разведка и отход.»
Он закрыл блокнот. Положил на колено. Посмотрел в огонь.
Мама позвонит в воскресенье.
Он отогнал мысль. Не сейчас. Не здесь. Не у этого костра.
У этого костра — другие задачи. Выжить. Понять. Найти людей.
Он подбросил ветку в огонь и стал ждать ночи.
Ночь пришла. Тихая. Без тварей. Без молний.
Только гул — ровный, терпеливый, бесконечный — и два солнца, сменяющих друг друга, как часовые на посту.
Артём уснул на рассвете — белом, чистом, чужом.
Ему снилась мать. Она стояла у кухонного стола и говорила что-то, чего он не слышал. Потом улыбнулась, махнула рукой — иди, мол, иди — и он пошёл, и стол стал равниной, и кухня стала небом, и два солнца смотрели на него сверху, как два глаза, один белый, один красный.
Он проснулся. Встал. Собрал вещи.
Пошёл на юг.
Глава 3.
ПАТРУЛЬ
На юг он шёл шесть часов.
Равнина менялась — не сразу, не резко, а исподволь, как меняется лицо человека, которого не видел год. Камни стали реже, трава — гуще и выше, по колено, с тяжёлыми серебристыми метёлками, которые качались на ветру и шуршали, как шёлк. Между пучками травы проглядывала почва — тёмная, рыхлая, живая. Артём наклонился, растёр комок между пальцами: чернозём. Не такой, как уральский, — жирнее, с блёстками того вездесущего фиолетового минерала, — но чернозём. Плодородная земля. Значит, где-то здесь растут не только кусты и трава. Где-то здесь сеют.
Дым на юге стал отчётливее. Уже не тонкая нитка — плотный столб, сизый, с желтоватым оттенком у основания. Не костёр. Слишком много дыма для костра. Пожар? Сигнал? Артём прибавил шаг.
Левая рука ныла. Порезы затянулись коркой, повязка держала, но при каждом взмахе — а он шёл быстро, размашисто, по-военному — рана напоминала о себе. Артём перевесил аптечку на правое плечо, перехватил нож поудобнее и шёл.
Думал — о вчерашней твари. О том, как она рассыпалась — не сдохла, не истекла кровью, а перестала существовать, как рисунок на стекле, стёртый тряпкой. Никаких останков. Никаких следов. Существо, которое нарушает базовый закон: материя не исчезает. Значит — либо оно не было материей в привычном смысле, либо законы здесь другие.
Или и то, и другое.
Артём достал блокнот, не останавливаясь. Записал на ходу, почерком, прыгающим от шагов:
«Тварь — не биологический организм (?). Нет крови. Нет остатков. Серый пепел при гибели — энергетический распад? Проекция? Конструкт? Из чего-то — создана. Во что-то — вернулась. Откуда берутся? Что ими управляет?»
Убрал блокнот. Поднял глаза.
И остановился.
Впереди, в полукилометре, равнина обрывалась. Не краем — складкой: земля вздымалась невысоким — метров десять — гребнем, поросшим густым кустарником. За гребнем что-то было — Артём видел верхушки деревьев. Первые деревья в этом мире: высокие, с раскидистыми кронами, с листвой цвета тёмной меди. Не привычные — но деревья, и от этого простого факта что-то внутри Артёма чуть-чуть отпустило. Деревья — это тень. Укрытие. Древесина. Деревья — это ресурс.
Дым поднимался из-за гребня.
Артём подошёл к подъёму, остановился у подножия и прислушался.
Ветер нёс звуки. Далёкие, на грани слышимости, но человеческие: ритмичный стук — металл о металл, — и голоса. Не слова — отзвуки слов, обрывки интонаций. Кто-то говорил там, за гребнем.
Сердце ударило быстрее. Артём заставил себя дышать ровно.
Люди. Или — разумные существа. Вооружённые (металлический стук). Количество — неизвестно. Намерения — неизвестны. Язык — неизвестен.
Тактика: скрытный подход. Наблюдение. Оценка. Контакт — только после.
Он поднялся по склону — на четвереньках, используя кусты как укрытие. Колени мокрые от росы (или здешнего аналога росы — густой, маслянистой, с радужным отливом). Кустарник — колючий, с шипами в палец длиной; Артём раздвигал ветки ножом, стараясь не шуметь. Добрался до гребня, лёг на живот и выглянул.
Внизу была дорога.
Настоящая дорога — не тропа, не колея, а дорога: утрамбованная земля, присыпанная мелким щебнем, шириной в два телеги. Она тянулась с запада на восток, повторяя изгиб гребня, и исчезала в обе стороны за поворотами. Обочины — расчищены: кусты вырублены на десять метров в обе стороны, создавая полосу обзора.
Военная дорога, подумал Артём. Полоса расчистки — защита от засад. Щебень — для движения в любую погоду. Это не торговый тракт. Это — линия снабжения.
На дороге стоял лагерь.
Не постоянный — походный. Шесть шатров — серых, из плотной ткани, натянутых на деревянные рамы. Костёр — большой, с котлом на треноге. Коновязь — восемь лошадей. Нет. Не лошадей. Артём пригляделся.
Животные были похожи на лошадей — размером, формой, — но отличались в деталях, которые мозг ловил, а сознание не сразу обрабатывало. Шея короче. Грудь шире. Копыта — раздвоенные, как у оленей. Шкура — не гладкая, а с коротким плотным мехом, серым с голубым отливом. И рога — маленькие, прямые, направленные назад, как у антилопы. Восемь рогатых не-лошадей стояли у коновязи и жевали что-то из холщовых мешков, привязанных к мордам.
Люди. Артём считал: двенадцать. Восемь сидели у костра, четверо — на периметре, по углам лагеря. Часовые. Артём узнал позу — стоя, расслабленно, но с оружием наготове. Он сам стоял так сотни раз.
Военные.
Теперь — детали. Форма: одинаковая — тёмно-серые куртки до колен, подпоясанные широкими ремнями. На ремнях — ножны с мечами. Мечи. Не огнестрел — клинковое оружие. Короткие, прямые, с простыми гардами. У двоих часовых — ещё и копья: длинные, с широкими листовидными наконечниками.
Доспехи: лёгкие — нагрудные пластины поверх курток, наручи, наголенники. Металл — тёмный, с матовым блеском. Не сталь — что-то другое. На нагрудниках — символ: стилизованное солнце с двенадцатью лучами. Один и тот же у всех.
Регулярная армия. Знаки различия. Единообразное снаряжение. Дисциплина — на уровне: часовые стоят правильно, лагерь разбит по уставу (шатры — рядами, костёр — в центре, коновязь — с подветренной стороны). Это не банда и не ополчение. Это — солдаты.
Артём переместил взгляд на людей у костра.
Люди. Обычные люди — две руки, две ноги, голова на плечах. Разного роста, разного телосложения. Кожа — от светлой до смуглой. Мужчины — семеро. Женщина — одна. Нет. Артём пересчитал. Мужчин — шестеро. Женщин — две. Вторая — у дальнего шатра, наклонилась над чем-то, лица не видно.
Та, что у костра, сидела отдельно от остальных — не в кругу, а чуть в стороне, на перевёрнутом ящике. Чистила оружие — короткий меч, методичными, выверенными движениями. На ней была та же форма, но поверх куртки — ещё один слой: плащ, серебристо-серый, с капюшоном, откинутым на спину. На плаще — тот же символ солнца, но другой: лучей не двенадцать, а четыре, и между ними — завитки, похожие на вихри ветра.
Она подняла голову — и Артём увидел лицо.
Молодая. Двадцать пять, может, чуть меньше. Волосы — пепельно-русые, собранные в тугой хвост. Скулы — высокие, чёткие. Глаза — отсюда цвет не разобрать, но взгляд виден: настороженный, цепкий, как у ястреба. На правом виске — шрам: тонкий, белый, от брови до линии волос. Красивая? Наверное. Если бы не выражение лица, на котором слово «расслабься» было иностранным.
Она подняла голову не просто так. Она подняла голову и посмотрела на гребень.
На Артёма.
Он замер.
Расстояние — метров сто двадцать. Кусты — густые. Он лежал неподвижно, в тени, в тёмной рабочей одежде на тёмной земле. Его не могли видеть. Не на таком расстоянии, не через такой кустарник, не в такой позиции.
Она смотрела прямо на него.
Секунда. Две. Три.
Она встала с ящика. Убрала меч в ножны — одним текучим движением, без взгляда на клинок. Сказала что-то солдатам у костра. Коротко, негромко. Трое встали — мгновенно, без вопросов. Разошлись: один — налево, двое — направо. Часовые на периметре подобрались.
Женщина шагнула к гребню.
И исчезла.