Сергей Галактионов – Осколок бури (страница 4)

Пока строил — изучал местность.

Флора была странной, но не враждебной. Трава — жёсткая, волокнистая, с восковым налётом на листьях (защита от испарения, решил Артём; значит, сухой климат, дожди нечасты). Кусты — с красноватыми листьями и мелкими плодами, похожими на шиповник, только чёрными и с металлическим блеском. Артём плод не трогал. Под камнями обнаружились насекомые — или что-то, похожее на насекомых: мелкие, многоногие, серебристые, с двумя парами крыльев. Они не жалили, не кусали, — шуршали и разбегались, когда он поднимал камень. Одно существо задержалось на секунду, подняв переднюю пару лап, словно разглядывая Артёма. Потом юркнуло в щель.

Фауна покрупнее: он видел на горизонте что-то — тёмные силуэты, двигавшиеся стадом. Слишком далеко, чтобы определить форму. Не приближались. В небе — птицы, или то, что сходило за птиц: парили высоко, широкими кругами, с размахом крыльев, который казался избыточным. Артём насчитал четырёх. Ни одна не снизилась.

Он проверил снаряжение. Разложил на камне, как на смотре.

Строительный нож — крепкий, с фиксируемым лезвием. Сталь хорошая, заточка свежая. В ближнем бою — условно пригоден, но не оружие, а инструмент.

Зажигалка — бензиновая, Zippo, подарок от Рината на прошлый день рождения. Полный бак. Хватит на... сколько? Пятьсот щелчков? Тысячу? Невозобновляемый ресурс.

Фонарик — светодиодный, ударопрочный. Батарея полная. Режимы: сильный (3 часа), слабый (20 часов), стробоскоп.

Аптечка — стандартная стройплощадочная. Бинт, пластырь, хлоргексидин, перекись, ибупрофен (начатая пачка, двенадцать таблеток), активированный уголь, жгут. Не густо.

Блокнот и два карандаша.

Телефон. Артём вытащил его и посмотрел на экран. Батарея — 74%. Сети — нет. GPS — нет. Время — 10:47, 17 октября. Время того мира. Он выключил телефон. Бесполезен для связи, но камера может пригодиться. Экономить заряд.

Это всё. Это — всё, что стоит между ним и миром, который он не понимает.

Артём сложил снаряжение обратно, сел у входа в укрытие и позволил себе тридцать секунд.

Тридцать секунд — не думать. Не планировать. Не анализировать. Просто сидеть и чувствовать: камень под ним, тёплый от чужого солнца. Ветер, пахнущий пряностями без имени. Журчание ручья за спиной. Тишина — не мёртвая, а живая, полная мелких звуков: шорох травы, цокот насекомых, далёкий крик птицы.

Красиво.

Он не хотел этого думать — было бы проще, если бы мир был уродлив, враждебен, очевидно плох. Но нет. Равнина под двумя солнцами была красивой — суровой, чужой, непонятной красотой, которая не нуждалась в его одобрении и не просила о нём.

Тридцать секунд истекли.

Артём встал и пошёл за дровами.

Костёр разводить не стал. Днём — не нужен, а ночью — вопрос. Огонь виден издалека. Огонь привлекает. Что именно привлекает в этом мире — Артём пока не знал, и узнавать при свете костра не хотел. Вместо этого он собрал запас сухих веток и пучков травы, сложил у входа в укрытие и заготовил два факела — палки с обмотанной вокруг навершия травой, пропитанной... ничем. Смолы у местных кустов не было. Артём выругался про себя, вспомнил про восковой налёт на листьях — попробовал поджечь. Горел. Медленно, чадно, но горел. На безрыбье.

Факелы — на крайний случай. Нож — в ножнах, на поясе. Фонарик — в нагрудном кармане.

Он сел у входа в укрытие, прислонился спиной к валуну и стал ждать.

Ждать — и думать.

Колонна. Она была ключом — или дверью, или и тем и другим. Кристалл неизвестного происхождения, спрятанный под Уральскими горами, в полости, вырезанной в граните до постройки бункера. Кто вырезал? Когда? Символы на стенах — не рукотворные в привычном смысле; слишком точны для ручной работы, слишком органичны для машинной. Что-то третье.

И гул. Гул, который Артём слышал, а Ринат — нет. Это значило одно из двух: либо гул был избирательным (направленным на конкретного человека), либо Артём обладал чем-то, что позволяло ему воспринимать его. Чем именно — открытый вопрос.

Обратный путь. Колонна перенесла его сюда. Может ли что-то перенести обратно? Логично предположить: если существует дверь туда, должна быть дверь оттуда. Но он не видел здесь ничего похожего на кристалл. Равнина, камни, трава. Может, дверь дальше — в горах, в другой части этого мира. Может, её нет.

Артём записал:

«Рабочая гипотеза: перенос — направленный. Колонна — точка входа. Должна быть точка выхода. Поиск — приоритет, но не в ущерб выживанию.»

Подумал и дописал:

«Если я здесь — значит, кто-то построил дверь. Если кто-то построил дверь — значит, здесь есть или был кто-то разумный. Найти.»

Белое солнце коснулось горизонта.

Закат оказался медленным — солнце не ныряло, а сползало, как вязкая капля по стеклу, и небо менялось послойно: сиреневый потемнел до густого фиолетового, затем — до чернильно-синего. Красное солнце осталось. Оно поднялось выше, пока белое уходило, и теперь висело в одиночестве — маленькое, злое, как налитый кровью глаз. Мир из дневного стал красным. Тени — длинные, багровые, — легли в другую сторону. Серебристая трава стала розовой. Камни — тёмно-бордовыми.

Артём перевёл взгляд на небо.

Звёзды.

Они проступили не постепенно, как на Земле, — а разом, будто кто-то сдёрнул покрывало. Тысячи, миллионы — и ни одного знакомого рисунка. Ни Большой Медведицы, ни Ориона, ни Кассиопеи. Чужое небо. Чужие созвездия. Среди них висел Осколок — луна, которую Артём не сразу опознал как луну. Неровная, ассиметричная, словно от неё откололи кусок — как от яблока, в которое кто-то впился зубами. Она светилась тусклым фиолетовым светом, и этот свет падал на равнину, окрашивая красное в лиловое.

Два источника света: красное солнце и фиолетовая луна. Тени — двойные, разноцветные, перекрещивающиеся. Мир стал чужим окончательно — не враждебным, но иным, до последнего фотона.

Артём смотрел на небо и чувствовал, как что-то внутри него — что-то маленькое, тёплое, привычное — тает. Надежда, что это сон. Надежда, что он проснётся. Надежда, что дома — за стеной, за порогом, за одним поворотом.

Дома нет.

Он закрыл глаза. Открыл. Небо не изменилось.

— Ладно, — сказал он. Голос был хриплый. Он откашлялся и повторил: — Ладно.

Это слово стало якорем. Ладно — не «всё хорошо», не «я справлюсь», не «мне не страшно». Просто ладно. Принято. Зафиксировано. Следующий пункт.

Он забрался в укрытие, устроился на подстилке из травы — жёсткой, но лучше, чем голый камень — и попытался уснуть.

Не смог.

Гул. Он вернулся — или, точнее, он никуда не уходил, просто дневные заботы заглушали его. Теперь, в тишине, в темноте, в неподвижности — гул заполнил голову. Тот же гул, что шёл от колонны, но рассеянный, приглушённый, как далёкая радиостанция, которую не удаётся настроить. Он шёл отовсюду — из земли, из воздуха, из камней. Из мира. Как будто весь этот мир был одной гигантской колонной, и Артём лежал внутри неё.

Покалывание в руках вернулось тоже. Слабое, ритмичное — в такт гулу. Артём посмотрел на свои ладони в фиолетовом свете Осколка. Обычные руки. Ободранные. С мозолями. Никакого свечения, никаких следов.

Он сжал кулаки, разжал. Покалывание не ушло.

Позже, сказал он себе. Разберёшься позже. Сейчас — спи.

Он закрыл глаза. Считал шаги — воображаемые, от палатки до бытовки на стройплощадке: сорок семь до поворота, тридцать два до двери, четырнадцать до стола с чертежами. Привычный маршрут, привычные числа. Счёт успокаивал. На трёхсотом шаге он уснул.

Его разбудил звук.

Не гул — звук. Конкретный, физический, близкий. Скрежет когтей по камню.

Артём открыл глаза — мгновенно, без переходного состояния, как выключатель. Тело напряглось прежде, чем мозг обработал информацию: мышцы подобрались, дыхание замерло, рука нашла рукоять ножа.

Он лежал на спине в укрытии. Входной проём — тёмный прямоугольник, залитый фиолетово-красным светом ночи. И в этом прямоугольнике что-то двигалось.

Скрежет повторился. Ближе. Артём медленно — очень медленно — повернул голову.

Тень. За валуном, справа от входа. Тень, которая не принадлежала ни камню, ни кусту. Она двигалась — плавно, текуче, как будто не шла, а перетекала из одного положения в другое. Артём видел контур: что-то на четырёх конечностях, размером с крупную собаку, но неправильное — пропорции нечеловеческие, ни на одно животное непохожие. Слишком длинные передние лапы. Слишком короткое тело. Голова — вытянутая, безухая, гладкая.

Существо вышло из-за валуна.

Красный свет Рена упал на него, и Артём увидел.

Бледное. Кожа — если это была кожа — полупрозрачная, как у глубоководной рыбы, молочно-белая, с видимой сетью тёмных сосудов под поверхностью. Глаз не было. Совсем. Гладкий лоб переходил в морду без глазниц, без бровей, без какого-либо намёка на зрение. Вместо рта — вертикальная щель, из которой сочилось слабое свечение — серое, больное, тусклое. Четыре лапы, каждая — с тремя длинными пальцами, заканчивающимися загнутыми когтями. Когти — тёмные, почти чёрные, и именно они скрежетали по камню.

Существо принюхивалось. Безглазая голова раскачивалась из стороны в сторону, как антенна, ловящая сигнал. Вертикальная щель-рот раскрылась шире — Артём увидел внутри не зубы, а свет, серый и мерцающий, как пепел, раздуваемый ветром.

Он не дышал. Тело — неподвижно. Нож — в руке. Мозг работал с хирургической скоростью, разбирая ситуацию на составные.