Сергей Галактионов – Костяной пояс (страница 3)

Кроме Ли.

Она присела на корточки. Сняла перчатку — левую, ту, что травила по шву, — и коснулась мха кончиком пальца. Мягкий. Влажный. Тёплый. Живой.

— Привет, маленький, — сказала Ли. — Держись.

Мох не ответил. Мох — это мох. У него нет ушей, нет нервной системы, нет сознания. Есть хлорофилл, фотосистемы I и II, цикл Кальвина, рибулозобисфосфаткарбоксилаза — фермент, который фиксирует углекислый газ и превращает его в глюкозу. Мох дышит наоборот: поглощает CO₂, выделяет O₂. Крошечная фабрика жизни, работающая на свете, воде и упрямстве.

Ли капнула на него воды из фляги. Ноль целых ноль два литра. Капля.

Во фляге оставалось ноль целых три восемь. Меньше, чем на сутки.

— Расти, — сказала Ли.

Она надела перчатку, поднялась и пошла к себе — в нишу на седьмом уровне, где её ждала койка из натянутого брезента, рюкзак с инструментами, ручная динамо-машина для зарядки фонаря и пустота. Ни фотографий, ни вещей, ни воспоминаний. Только металлический диск на верёвке, который висел у неё на шее с тех пор, как она себя помнила. Маленький, тяжёлый, с выгравированным узором, стёртым до неузнаваемости. Иногда Ли крутила его в пальцах, лёжа без сна, и пыталась прочитать узор, как читают шрифт Брайля — на ощупь, вслепую, в темноте.

Узор не читался. Как всё в жизни Ли — он не поддавался.

Она легла. Закрыла глаза. Темнота модуля — абсолютная, без малейшего фотона, если выключить фонарь, — обняла её, как вакуум обнимает астероид.

Сон не шёл.

Ли думала о старике. О его спокойных глазах. О том, что к утру его, скорее всего, не станет, и его тело переработают — воду сольют в конденсаторы, кальций — в удобрения, углерод — в фильтры, — а то, что останется, выбросят через шлюз, как выбрасывали всех. Как выбросили Томика. Как выбросят её, когда придёт время.

Она думала о Мариа. О её мёртвых глазах. О том, что Мариа сидит у шлюза каждый день, каждый час, каждую минуту — и смотрит на дверь, за которой улетел её первый сын. Ждёт. Чего? Что он вернётся? Что космос отдаст его обратно? Космос не отдаёт. Космос — не враг и не друг. Космос — ничто. Пустота, которая не знает, что она пустота.

Она думала об Эне. О дереве с шестью листьями. О вопросе, который не отпускал: «Деревья бывают?»

Бывают ли?

Ли сжала диск на верёвке. Металл врезался в ладонь, и боль — маленькая, тупая, знакомая — заземлила её, вернула из мыслей в тело, из тела — в темноту, из темноты — в сон.

Ей приснилось зелёное.

Это был не сон — скорее, отпечаток, ощущение, которое не имело формы и не поддавалось описанию. Зелёное. Тёплое. Влажное. Шумящее. Что-то касалось её босых ног — мягкое, щекотное, живое. Что-то пахло так, что в груди расширялось, и дышать становилось легко, так легко, как никогда не бывает в скафандре, в модуле, в Поясе. Где-то пела женщина — голос низкий, мягкий, без слов, просто мелодия, просто вибрация воздуха, которая была важнее слов.

Ли протягивала руки к зелёному. Руки проходили сквозь него, и зелёное становилось прозрачным, и сквозь него проступали звёзды — холодные, белые, безразличные.

Она просыпалась.

Каждый раз.

Утром старик был мёртв.

Ли узнала об этом по звуку: шаги двоих мужчин в коридоре пятого уровня, скрип термоодеяла из майлара, которое стаскивают с тела, и голоса — низкие, деловитые, без эмоций:

— Сколько в нём?

— Килограммов сорок. Кожа да кости. Воды литров двадцать, может. Кальция — граммов на два фильтра.

— Негусто.

— Негусто.

Шаги. Скрип. Тишина.

Ли лежала на койке и смотрела в потолок. Не шевелилась. Не плакала. В Поясе слёзы — потеря влаги. Она сжала диск на верёвке так, что пальцы побелели.

Потом встала. Оделась. Проверила скафандр. Заклеила шов на левой перчатке — вчерашняя заплатка треснула за ночь, хитиновый клей не держал в холоде, нужно было что-то другое, но другого не было, так что снова хитин, снова скотч, снова надежда, что не потечёт. Взяла рюкзак с инструментами. Проверила фильтр — тот, что вчера, из «Ханьяна», тридцать процентов ёмкости, двенадцать часов для одного человека, двести литров за всё. Закрепила на спине.

Вышла в коридор.

У шлюза третьего уровня сидела Мариа. Рядом — Эна и Том. Том спал, свернувшись калачиком, большая голова на коленях матери. Эна рисовала новое дерево. У этого было семь листьев.

Ли прошла мимо. Не остановилась. Но замедлила шаг — на секунду, на полсекунды, — и посмотрела на надпись на стене.

ТОМИК

Спазм под диафрагмой. Шестьсот восемьдесят первый.

Она не привыкла.

Ли шла к причалу, где стоял «Мотылёк» — её корабль, её дом, её единственный друг, если грибы в ржавой банке могут быть друзьями. Док дал ей координаты тоннеля на Церере. Довоенный склад запчастей. Может, там найдутся фильтры. Может, мембраны для электролизёра. Может, что-нибудь, что можно обменять на воду. На время. На ещё один день.

Ли не знала, что через три дня она найдёт в тоннелях Цереры не запчасти.

Она не знала, что через неделю за ней будут охотиться три армии.

Она не знала, что через месяц она будет стоять перед выбором, который определит судьбу двухсот тысяч человек — последних людей в Солнечной системе.

Она знала только одно: во фляге — ноль целых три восемь. И мох на шестом уровне ждёт воды.

Она шла.

«Мотылёк» стоял в причальном доке — выдолбленной нише в скале, закрытой от космоса мембранным шлюзом, который дышал, как жабра рыбы, пропуская корабли и удерживая воздух. Корабль был маленький — одиннадцать метров от носа до сопла, масса семь тонн сухая, один гидразиновый двигатель с удельным импульсом двести тридцать секунд, грузовой отсек на четыре кубометра. Корпус — сварной, из переработанной стали, покрытый абляционным слоем фенольной смолы, которая местами облупилась и обнажила голый металл, тронутый ржавчиной. Похож на бочку с приваренным соплом. Похож на мусор.

Ли любила его. Не так, как любят красивые вещи — за форму, за блеск, за совершенство. Она любила его так, как любят живое: за то, что оно есть. За то, что дышит.

И «Мотылёк» дышал.

Мицелиальная сеть пронизывала каждый сантиметр корпуса — тонкие белые гифы, толщиной в десять микрон, вросшие в переборки, в трубопроводы, в электропроводку. Это была его нервная система. Его кровеносная. Его лимфатическая. Грибница, которая чувствовала температуру, давление, вибрацию, химический состав воздуха, состояние каждого болта и каждого шва. И в центре этой грибницы — нейрочип: комок мицелия размером с кулак, обвитый серебряными нитями нейроинтерфейса, пульсирующий слабым биолюминесцентным светом. Голубоватым. Как вены под кожей. Как звёзды через грязное стекло.

Ли поднялась по трапу, задраила люк, сняла шлем. Воздух внутри «Мотылька» был другим — теплее, чище, с лёгким грибным привкусом, как после дождя в лесу, которого Ли никогда не видела, но почему-то знала, как он пахнет. Мицелий фильтровал всё: CO₂, аммиак, летучие органические соединения, споры патогенных грибов. Идеальный симбиоз — корабль кормил гриб электричеством и теплом, гриб кормил корабль чистым воздухом и данными.

Ли села в кресло пилота. Пристегнулась. Положила руки на штурвал — тёплый, шершавый, покрытый тонким слоем гиф.

— Доброе утро, капитан, — сказал «Мотылёк».

Его голос — потрескивающий, с лёгким эхом, как запись, проигранная через дешёвый динамик, — шёл отовсюду. Из стен. Из пола. Из потолка. Из воздуха. Голос не имел рта, лица, тела. Голос был грибом. И гриб говорил.

— Мотылёк, — сказала Ли. — Я же просила: не называй меня капитаном. У меня нет команды. У меня нет корабля.

— У тебя есть корабль. Я — корабль. А у корабля должен быть капитан. Это логично. Это иерархия. Это… — Голос запнулся, пошёл пузырями, как кипящая вода. — «…это ваш шанс стать лидером! Курсы MBA от Оксфордского университета, теперь онлайн! Скидка тридцать процентов при оплате до…» — Треск. Тишина. — Прости, капитан. Рекламный кэш. Я не могу его удалить. Он вшит в базовую прошивку.

Ли вздохнула. Привычно. Как вздыхают о дожде, который никогда не закончится.

— Курс на Цереру, — сказала она. — Док дал координаты: тоннель Западного кластера, сектор семь, уровень минус четыре. Глубина — четырнадцать километров от поверхности.

— Принято, капитан. Расчёт траектории: оптимальная гомановская орбита, перелёт — трое суток, затраты дельта-вэ — сто пятьдесят два метра в секунду. Запас топлива — четыреста тридцать. После выхода на орбиту Цереры останется двести семьдесят восемь. На обратный путь хватит. Впритык. Как всегда.

— Как всегда, — повторила Ли.

— Капитан, могу я задать личный вопрос?

— Нет.

— Я всё равно задам. У тебя во фляге ноль целых три восемь литра. Я это знаю, потому что мои гифы проросли в твой поясной карабин и чувствуют массу фляги. Три дня назад было ноль целых восемь. Ты отдала половину. Кому?

Ли молчала. Смотрела через иллюминатор — трещина на забрале шлема давала кривизну, но без шлема мир «Мотылька» был чётким, маленьким и честным.

— Тому, кому нужно, — сказала она.

— Тебе тоже нужно, капитан. Твоя гипогидратация — первая степень. Ещё сутки без нормального потребления — и начнётся снижение когнитивных функций. Ты будешь хуже считать траектории. А я бы не хотел, чтобы ты врезалась в Цереру. Я к себе привязался. И к тебе тоже.

Ли посмотрела на потолок — туда, где мицелий пульсировал голубым, мягким, как ночник в детской комнате. Она не знала, что такое ночник. Она не знала, что такое детская комната. Но свет мицелия был похож на что-то, что она видела во снах — тёплое, живое, своё.