Сергей Галактионов – Костяной пояс (страница 5)

— В космосе все в космосе. Это не ответ. Это тавтология. Ты знаешь, что такое тавтология?

— Знаю.

— Тогда ответь нормально.

Ли поставила рюкзак на пол и достала фильтр — тот, из «Ханьяна», CO₂-скруббер «Дыхание-7М», тридцать процентов ёмкости. Протянула Доку.

— Задержалась на Рифе. Нашла это. Тебе пригодится — у тебя скруббер на третьем уровне забился, я слышала, как он хрипит ещё с причала.

Док посмотрел на фильтр. Потом на Ли. Потом снова на фильтр. Его биомеханическая рука перестала барабанить и замерла — все пять пальцев растопырены, как у человека, который хочет схватить что-то, но не решается.

— Тридцать процентов, — сказал он. Определил на глаз, по серому налёту на гранулах гидроксида лития. — Двенадцать часов для одного. Или шесть для двоих. Или четыре для троих, если дышать неглубоко и не разговаривать. — Пауза. — Ты отдала воду старику на Рифе?

Ли не ответила. Это был не вопрос. Это был диагноз.

Док вздохнул — длинно, тяжело, как стравливают давление из баллона. Взял фильтр биомеханической рукой — пальцы сомкнулись с идеальной точностью, сила сжатия рассчитана до ньютона, чтобы не раздавить корпус, — и понёс к верстаку.

— Садись, — сказал он через плечо. — Суп на плите. Не ешь быстро — у тебя гипогидратация, я вижу по тургору кожи на скулах и по тому, как ты глотаешь. Медленно. Маленькими глотками. И не спорь.

Ли не спорила. Она села за стол — металлический, приваренный к полу, с вмятинами и ожогами, как лицо Дока, — и приняла миску супа. Суп был горячий. Водоросли, сушёные грибы, щепотка соли — настоящей, хлорида натрия, добытой из минеральных отложений на Весте, а не синтетической, которая горчила и вызывала тошноту. Ли пила суп маленькими глотками, как велел Док, и тепло разливалось по пищеводу, по желудку, по телу, как гидразин по топливопроводам — медленно, ровно, оживляя то, что почти остановилось.

Док сел напротив. Положил биомеханическую руку на стол. Рука дёрнулась — указательный палец согнулся и разогнулся сам по себе, без команды мозга, спонтанная активность мицелиального интерфейса, синаптический шум, который Док называл «характером».

— Чини, — сказал он. — Опять глючит. Вчера она схватила кружку с водой и не отпускала три часа. Я спал, а рука пила. Представляешь? Я просыпаюсь — рука сытая, я — обезвоженный.

Ли фыркнула в миску. Суп плеснул на стол.

— У твоей руки характер, — сказала она, вытирая лужу рукавом.

— Характер — это мягко сказано. У неё бунт. Франкенштейн в космосе. Я её собрал, я её кормлю, я ей гифы меняю каждые две недели, а она меня бьёт. — Док поднял руку и посмотрел на неё с выражением, которое у другого человека было бы нежностью, но у Дока выглядело как раздражение, смешанное с усталостью. — Нейроинтерфейс на четвёртом пальце деградировал. Синаптическая проводимость упала до сорока процентов от нормы. Мицелий отторгает титан — иммунная реакция, как у живого организма, хотя, технически, это и есть живой организм. Нужна пересадка гиф и калибровка сервоприводов. Ты умеешь?

— Ты же меня учил.

— Я учил тебя не спорить. С этим ты справляешься хуже, чем с пайкой.

Ли отодвинула миску, достала из рюкзака набор инструментов — пинцет, микрохирургический скальпель, лупу с десятикратным увеличением, катушку серебряной проволоки для нейроинтерфейса и банку хитинового клея, — и придвинула стул к Доку.

— Давай руку.

Док протянул биомеханическую конечность. Ли взяла её обеими руками — металл тёплый от мицелия, пульсация гиф под пальцами, как пульс, как жизнь, — и начала работу.

Это был ритуал. Их ритуал. Тринадцать лет, каждые два-три месяца, Ли прилетала на Тихую Яму и чинила Доку руку, а Док чинил Ли корабль, и оба делали вид, что это сделка, а не забота. В Поясе забота — слабость. В Поясе слабость — смерть. Но Тихая Яма была не Пояс. Тихая Яма была нора, в которой два сломанных человека чинили друг друга и молчали о том, что починке поддаётся не всё.

Ли вскрыла панель на тыльной стороне ладони — четыре винта, шлиц под шестигранник, резьба забита реголитом, пришлось прочищать иглой, — и обнажила внутренности руки. Сервоприводы — маленькие, точные, размером с фалангу, — опутанные гифами мицелия, как корни дерева опутывают камень. Гифы были серыми — признак некроза, отмирания, мицелий не получал достаточно питательных веществ и начинал разлагаться. Ли нахмурилась.

— Док, ты не кормишь руку.

— Я кормлю руку. Я кормлю весь корабль, все фильтры, все скрубберы, все биомеханические узлы в этой проклятой пещере. У меня органики на всех не хватает.

— Органики? У тебя компостер на третьем уровне. Перерабатывай отходы.

— Я перерабатываю. Но мицелий четвёртого пальца — это штамм-семь, он привередливый, ему нужен хитин, а хитин — это панцири сверчков, а сверчки у меня кончились два месяца назад, и я не могу их разводить, потому что инкубатор сломан, а запчасти для инкубатора стоят столько воды, что я скорее отдам почку, чем…

— Док.

— …что я скорее отдам почку, чем буду платить корпоративным спекулянтам за горсть сушёных насекомых, и вообще, мелкая, не лезь в мою логистику, я тут сорок лет выживаю, и…

— Док. Дай мне пинцет.

Док замолчал. Протянул пинцет живой рукой. Биомеханическая дёрнулась — средний палец согнулся и ткнул Ли в локоть.

— Она меня бьёт, — сказал Док устало. — Видишь? Бунт.

— Это не бунт, — сказала Ли, вживляя свежие гифы в сервопривод четвёртого пальца. Работа — ювелирная: пинцет, лупа, микрохирургический клей, температура гиф — тридцать шесть и шесть, как у человеческого тела, ни градусом больше, ни меньше, иначе мицелий погибнет. — Это спазм. Мицелий голодает и посылает хаотичные сигналы. Как у человека судороги при дефиците магния. Рука не бунтует. Рука просит есть.

— Тогда скажи ей, чтобы терпела. У меня у самого дефицит магния. И калия. И витамина D. И терпения.

Ли фыркнула снова. Пинцет дрогнул, и гифа вжалась в нервное окончание на стыке титана и живой ткани. Докова рука дёрнулась — резко, сильно, — и ударила его по носу.

Звук — глухой, мокрый, как хлопок по сырому мясу.

— АЙ! — Док отшатнулся, схватился за нос живой рукой. Кровь — тёмная, густая, венозная — потекла между пальцами. — Ты что делаешь?!

— Ты дёрнулся!

— Это рука дёрнулась! Она меня бьёт! Это заговор! Машина против человека! Бунт, мятеж, революция в отдельно взятой конечности!

Ли зажала рот рукой, чтобы не рассмеяться вслух. Смех в Поясе — редкость, как чистая вода, как настоящий воздух, как всё, что имеет значение. Но здесь, в Тихой Яме, в тепле и свете мицелиальных панелей, с Доком, который ругался и кровоточил и выглядел как медведь с похмелья, — здесь смех был возможен. Здесь можно было потратить калории на то, что не приносит ресурсов.

— Дай мне салфетку, — сказал Док, не отнимая руки от носа.

— У тебя нет салфеток. У тебя есть ветошь.

— Дай ветошь.

Ли протянула ему кусок переработанной ткани. Док прижал её к носу, поморщился и посмотрел на свою биомеханическую руку с выражением глубокого, экзистенциального предательства.

— Я её откручу, — сказал он. — Честное слово. Откручу и выброшу в космос. Буду одноруким. Как пират. Пираты в Поясе выживают лучше, чем механики.

— Не открутишь, — сказала Ли, возвращаясь к работе. — Ты без неё не сможешь держать кружку.

— …Это аргумент, — признал Док после паузы. — Чини. Но если она опять начнёт пить без спроса, я подам на неё в суд.

— В Поясе нет судов.

— Заведу. Специально для неё.

Ли улыбалась, работая. Гифы — свежие, белые, живые, выращенные в биореакторе «Мотылька» за время перелёта, — ложились на сервоприводы, как корни на камень, и начинали прорастать, оплетать, соединяться с нервной тканью. Синаптическая проводимость росла: сорок процентов, пятьдесят, шестьдесят. Пальцы перестали дёргаться. Рука успокоилась.

— Готово, — сказала Ли через час. — Проводимость — восемьдесят пять процентов. Не идеал, но лучше, чем было. Корми руку хитином — я привезу тебе сверчков в следующий раз.

— В следующий раз привези мне здравый смысл, — проворчал Док, сгибая и разгибая пальцы. Рука слушалась. Почти. Четвёртый палец дёрнулся один раз, но слабо, как прощальный жест. — Ладно. Спасибо. Не говори никому, что я сказал «спасибо». Репутация.

— Никому не скажу.

— И не улыбайся так. В Поясе улыбки — это подозрительно. Люди подумают, что ты что-то украла.

— Я ничего не украла.

Док посмотрел на неё. Долго. Пристально. Его тёмные глаза — маленькие, глубоко посаженные, как у крота, — стали вдруг очень старыми и очень грустными, и Ли не поняла почему, потому что она ничего не сказала и ничего не сделала, просто сидела и улыбалась, а Док смотрел на неё так, как смотрят на что-то хрупкое, что может сломаться, если дунуть.

— Знаю, — сказал он тихо. — Знаю, мелкая.

Вечером — если на астероиде, где нет смены дня и ночи, можно говорить о вечере, — они сидели у геотермального теплообменника и пили чай. Чай из сушёных водорослей, заваренных кипятком из электролизёра, с привкусом йода и металла, но горячий, и это было главное. Теплообменник гудел — низкий, ровный гул, как сердцебиение планеты, если бы у астероида было сердце, — и тепло поднималось от пола, от стен, от скамьи, на которой они сидели, и Ли чувствовала, как её тело, замёрзшее за три дня в космосе, оттаивает, как лёд на поверхности кометы при приближении к Солнцу: медленно, неравномерно, с треском.