Сергей Галактионов – Костяной пояс (страница 4)

— Я в порядке, — сказала она. — Запускай двигатель.

— Есть, капитан. Двигатель прогрет. Реактор стабилен. Гидразин в норме. Мицелий в норме. Кислород в норме. Капитан — не в норме, но капитан не слушает.

— Не слушает.

— Зафиксировано.

Двигатель ожил — низкий, ровный гул, вибрация, которая прошла через корпус, через кресло, через позвоночник Ли и осела в зубах. Привычная вибрация. Как сердцебиение. «Мотылёк» отстыковался от причального дока, мембранный шлюз разошёлся, как веки, и в иллюминаторе появились звёзды.

Ли смотрела на них.

Звёзды были такими же, как всегда. Холодными. Белыми. Безразличными. Они горели миллиарды лет до того, как люди научились убивать друг друга, и будут гореть миллиарды лет после. Им было всё равно. Звёзды не знают, что такое вода. Что такое воздух. Что такое фляга с ноль целых три восемь литрами конденсата. Что такое мальчик по имени Томик. Что такое мох в трещине трубы.

Звёзды не знают.

Ли знала.

«Мотылёк» набрал скорость — двенадцать метров в секунду, двадцать, пятьдесят, — и Ржавый Риф начал отдаляться в иллюминаторе: тёмная, неровная глыба, похожая на обломок кости. Маленькая. Ничтожная. Точка в бесконечности.

Пятьсот человек на этой точке. Сто двадцать — в жилом модуле. Эна с семью листьями. Том с улыбкой. Мариа с мёртвыми глазами. Мох на шестом уровне. Биомеханическая крыса в обломках «Ханьяна». Мёртвый старик, которого уже несут к шлюзу.

Ли отвернулась от иллюминатора. Положила руку на штурвал. Гифы мицелия под её ладонью пульсировали — тепло, ровно, как пульс.

— Мотылёк.

— Да, капитан.

— Спасибо, что ты есть.

Пауза. Три секунды. Для мицелиального ИИ — вечность.

— Капитан, — сказал Мотылёк. — Это самое нелогичное, что ты когда-либо говорила. Я — гриб. В ржавой банке. С рекламой йогурта в прошивке.

— Знаю.

— Но спасибо. Что ты есть тоже.

«Мотылёк» летел к Церере. За ним — Ржавый Риф, маленький и мёртвый. Впереди — звёзды, большие и равнодушные. Между ними — корабль, девушка и гриб.

Девушка без фамилии. Гриб без тела. Корабль без будущего.

Но они летели.

Глава вторая

ТИХАЯ ЯМА

Тихая Яма не значилась ни на одной карте Пояса.

Это был астероид класса C — углеродистый хондрит, два километра в поперечнике, масса восемь на десять в одиннадцатой степени килограммов, альбедо ноль целых ноль три, что делало его практически невидимым для оптических телескопов и радаров. Он вращался медленно — один оборот за девятнадцать часов, — и его поверхность была ровной, скучной, покрытой слоем реголита толщиной в четыре метра, под которым начинался монолитный углеродный массив, твёрдый, как алмаз и чёрный, как совесть корпоративного бухгалтера.

Никаких полезных ископаемых. Никакого льда в полярных кратерах. Никаких металлов, кроме следов железа и никеля, которые не стоили затрат на добычу. Тихая Яма была бесполезной скалой в океане бесполезных скал — и именно поэтому Док выбрал её сорок лет назад, когда ушёл с Гелиос-Станции и решил, что больше не хочет видеть людей.

Люди, по мнению Дока, были главным источником энтропии во Вселенной.

Ли знала это, потому что Док говорил это каждый раз, когда она прилетала. И каждый раз Ли прилетала, и каждый раз Док открывал шлюз, и каждый раз — после ворчания, проклятий и угроз вышвырнуть её в космос — сажал её за стол и давал миску водорослевого супа, который пах тухлыми яйцами, но был горячим, а горячая еда в Поясе — это роскошь, доступная только богачам и безумцам. Док был и тем, и другим.

«Мотылёк» вошёл в орбитальный радиус Тихой Ямы через трое суток после отлёта с Рифа. Три дня в замкнутом пространстве одиннадцати метров — это испытание для психики, которое Ли проходила регулярно и без жалоб. Она спала в кресле пилота, пристёгнутая ремнями, чтобы не улететь в потолок при манёврах коррекции. Ела водорослевые пластины — четыре в день, строго по расписанию, как прописал Мотылёк, который следил за её калорийным балансом с навязчивостью заботливой матери, если бы у заботливой матери был голос из ржавого динамика и привычка цитировать рекламу йогурта в три часа ночи. Пила воду — ноль целых три литра в день, потому что ноль целых три восемь растянулись на трое суток, и Ли считала каждый глоток, как считают патроны перед боем.

— Капитан, — сказал Мотылёк на третьи сутки, когда Тихая Яма появилась в иллюминаторе — чёрная точка на чёрном фоне, отличимая от пустоты только по тому, что закрывала звёзды. — Я зафиксировал сигнал маяка Дока. Частота — сто сорок два мегагерца, модуляция — фазовая, код — «свой-чужой», пароль — «убирайся к чёрту». Это стандартное приветствие Дока. Он не менял его двенадцать лет.

— Передай ответный, — сказала Ли. — Пароль: «я привезла тебе фильтр».

— Передано. Ответ получен через ноль целых восемь секунды. Текст: «…и что, я должен радоваться?» Эмоциональная окраска: раздражение с примесью скрытого удовлетворения. Я проанализировал интонацию — доверительный интервал девяносто четыре процента. Док рад тебя видеть, капитан.

— Он никогда не рад.

— Он никогда не признаётся. Это разные вещи. Как гипогидратация и жажда: одно — клинический диагноз, другое — субъективное ощущение. Док клинически рад, но субъективно ворчит.

Ли позволила себе улыбку. Маленькую, быструю, как вспышка метеора.

«Мотылёк» начал торможение — двигатель развернулся против вектора скорости, гидразин зашипел в камере сгорания, дельта-вэ упало на сорок метров в секунду. Корабль вошёл в гравитационный колодец Тихой Ямы — неглубокий, ноль целых ноль ноль один метр на секунду в квадрате, едва ощутимый, как дуновение ветра, которого в вакууме не бывает, но который Ли иногда чувствовала во снах, — и опустился в кратер на северном полюсе астероида.

Кратер назывался Ямой. Отсюда — имя. Тихая Яма. Кратер был глубоким — триста метров от кромки до дна, — и на его дне, в тени, куда не доставал солнечный свет, стояла мастерская Дока.

Мастерская — это слишком громкое слово. Это была нора. Выдолбленная в углеродном монолите пещера размером с ангар, закрытая от вакуума двойным шлюзом из бронированных панелей, которые Док снял с военного крейсера тридцать лет назад и приварил к скале так, что швы выдерживали давление до четырёхсот килопаскалей — вчетверо больше, чем нужно. Внутри — воздух, гравитация (искусственная, центробежная: мастерская вращалась вокруг центральной оси на подшипниках, которые Док смазывал раз в неделю, и вращение создавало ноль целых четыре g — не Земля, но лучше, чем ничего), свет (биолюминесцентные панели на мицелии, голубовато-зелёные, как северное сияние в миниатюре), тепло (геотермальный теплообменник, врытый в ядро астероида на глубину километра, где температура породы доходила до шестидесяти градусов Цельсия).

И запах.

Запах Тихой Ямы был уникальным. Смесь машинного масла, озона от сварочной дуги, грибного мицелия, перегретого металла, остывающего чая из сушёных водорослей и чего-то ещё — чего-то человеческого, тёплого, живого, что Ли не могла идентифицировать химически, но узнавала мгновенно, как узнают дом, даже если дома у тебя никогда не было.

Шлюз открылся. Воздух хлынул наружу — тёплый, влажный, пахнущий жизнью. Ли сняла шлем и вдохнула. Глубоко. До дна лёгких. Альвеолы расправились, парциальное давление кислорода — двадцать один килопаскаль, идеальная норма, и голова закружилась от избытка, как у ныряльщика, который слишком быстро всплыл.

— Мелкая.

Голос — низкий, хриплый, как скрежет металла о металл, — раздался из глубины мастерской. Ли подняла глаза.

Док стоял у верстака, освещённый голубоватым светом мицелиальных панелей, и выглядел так, как всегда: огромный, сгорбленный, похожий на медведя, которого насильно засунули в скафандр на два размера меньше. Рост — метр девяносто два. Вес — сто двадцать килограммов, из которых тридцать приходилось на биомеханические импланты. Лицо — широкое, плоское, изрытое шрамами от ожогов, которые он получил двадцать лет назад, когда взорвался реактор на станции Веста и Док вытащил из огня троих людей, потеряв при этом кожу на левой половине лица и всю левую руку до плеча. Глаза — маленькие, тёмные, глубоко посаженные, как у крота, который всю жизнь провёл под землёй и разучился смотреть на свет. Волосы — то, что от них осталось, — серые, жёсткие, торчащие во все стороны, как антенны сломанного радара.

Левая рука — биомеханика. Титановый каркас, сервоприводы на каждом суставе, искусственные сухожилия из углеродного волокна, и поверх всего — мицелиальная оплётка, тонкие белые гифы, которые проросли сквозь металл и соединили протез с нервной системой Дока, как мост между живым и мёртвым. Рука двигалась почти как настоящая — почти, но не совсем. Пальцы дёргались с задержкой в ноль целых две секунды, и иногда, когда Док нервничал, рука начинала жить своей жизнью: сжималась в кулак, разжималась, барабанила пальцами по столу, как нетерпеливый собеседник, который хочет уйти, но не может.

Сейчас рука барабанила. Док нервничал.

— Ты опоздала на шесть часов, — сказал он. Не приветствие. Обвинение. — Я рассчитал твою траекторию ещё вчера. Гомановская орбита, три суток, выход на орбиту Тихой Ямы в шестнадцать ноль-ноль по бортовому времени. Сейчас двадцать два ноль-ноль. Где ты была?

— В космосе, — сказала Ли.